Колона монголов казалась бесконечной. За полчаса, прошедшие с тех пор, как за передовым отрядом появились основные силы, Олег успел рассмотреть в бинокль два больших знамени, имевших на краю по три длинных вымпела. «Ну наконец-то!» – обрадовался он, увидев колыхавшееся на ветру огромное черное знамя с золотым, будто зависшим в прыжке тигром.
– Девять! – сказал вслух Горчаков, пересчитав оканчивавшиеся длинными полосами треугольники, мотавшиеся, как хвосты, на краю полотнища.
Пошарив биноклем, Олег обнаружил сверкавший золотом зонтик туга, а перед ним всадника на белом коне в позолоченной пластинчатой броне без наплечников, надетой поверх малиновой шубы.
– А вот и Батый! – злорадно протянул Горчаков и схватился за винтовку.
Хан сидел в высоком седле с короткими стременами. Его согнутые колени были высоко подняты, а длинные полы шубы полностью скрывали сапоги. Ног под шубой было не видно, и это мешало Олегу точно прицелиться. «Поправка на ветер и упреждение», – напомнил себе Горчаков. Вдоль Оки действительно дул ветер, но он был слабым.
– Блин, да какое тут упреждение! – Олег едва не плюнул с досады. – Здесь всего-то триста пятьдесят метров. Это же не полтора километра, которые пуля пролетает за две секунды. Не надо здесь никаких поправок!
Горчаков поймал в прицел колено Батыя и, прикинув, где сейчас его голень, опустил ствол чуть ниже. Мишень при такой оптике была видна хорошо. Олег затаил дыхание, повел стволом, сопровождая цель, и плавно спустил курок. После того как громыхнул выстрел и винтовка дернулась в руках, Горчаков снова приник к прицелу, готовясь, если понадобится, выстрелить снова. Но этого не потребовалось. Пуля прошла навылет сквозь ногу хана и тяжело ранила его коня. Олег увидел, что белый жеребец лежит на боку и бьет копытами, а набежавшие телохранители подхватывают лежащего Батыя и куда-то волокут.
– Мне тоже пора, – решил Горчаков и съехал по веревке с дерева. – Пока монголы разберутся, что да как, мы будем уже далеко, – усмехнулся он, взлетая в седло.
Горчаков с оруженосцем и дружинниками нагнал отступавшую армию как раз на середине пути между Москвой и Коломной. Двигаясь по льду Москвы-реки, они проезжали мимо пепелищ, оставшихся от деревень и сел. Это создавало некоторые проблемы. По вечерам Олег со спутниками рубили две ели или сосны, разгребали снег и разводили между уложенными рядом деревьями большие костры. Потом лопатками, которые везли с собой, отгребали угли к срубленным деревьям и ложились одетыми на горячую землю. Древесные стволы, обгорев снаружи, медленно тлели всю ночь, бросая на спавших воинов багровые отблески. При такой жизни чистоплотный Горчаков временами не выдерживал, он морщился, ощущая идущий от своей одежды запах, и как о сказочном чуде мечтал о горячей бане и чистом белье. Мирила Олега с этими трудностями только мысль, что его план выполнялся в точности. Армия отступала, забирая с собой крестьян и то имущество, которое можно было вывезти. Все остальное предавалось огню.
Самым трудным было уговорить князей эвакуировать жителей и сжечь Коломну. «Главное было начать, – размышлял Горчаков, – а дальше колесики сами закрутятся, по инерции». И действительно, после осуществления такого масштабного мероприятия, как эвакуация в глубокий тыл пусть и небольшого, но все-таки города, присоединение к длинной колонне беженцев жителей деревушки в пять-десять дворов и сожжение кучки строений никто уже не считал серьезной проблемой.
Армия северо-восточной Руси отступала, но отступала она непобежденной. И боевой дух ее бойцов был на должном уровне. Все, от князей с боярами и до гридней городовых полков, были воодушевлены первой победой над монгольским туменом. Чтобы избежать кривотолков по поводу отступления после удачной битвы, по совету Олега в войсках была проведена политинформация с подробным разъяснением «текущего момента». Теперь все воины и гражданские лица были в курсе, что к Коломне идут по Оке с двух сторон монгольские рати в тридцать и сорок тысяч.
Глава 21
Гуюк-хан, сын великого кагана Угэдэя, смотрел на пылающий город с труднопроизносимым для монголов именем. «Ко-ло-мы-на», – едва выговорил хан по слогам. По донесению передовых дозоров, дым над валами и деревянными стенами показался вскоре после того, как они их увидели. Потом из городских ворот вылетел небольшой отряд всадников и поскакал вверх по реке, на берегу которой расположен этот город.
«Урусуты ждали. Они хотели, чтобы я увидел, как горит Ко-ло-мы-на, – сделал вывод Гуюк-хан. – Это послание! Но что урусуты хотят нам сказать?»
Сын великого кагана покосился на застывшего рядом в седле Бурундая, с чьим корпусом он соединился вчера.
Когда за день до этого ехавшему в середине своего тумена Гуюку доложили о задержанных передовой сотней гонцах, он в окружении своих телохранителей – тургаудов – выехал из растянувшейся по льду широкой реки колонны и велел привести задержанных. Вскоре перед ожидавшим в седле ханом, за которым знаменосец держал золотой туг, предстали три коренастых монгола. Их охранял десяток воинов из ертаула. Гонцы приблизились к ханскому коню, стащили с голов малахаи, пали на колени и уткнулись бритыми лбами в лед.
– Встаньте и говорите! – повелел хан.
Вскоре он с удивлением узнал, что гонцов прислал вовсе не Кюлькан, а начальник обоза Мункэ. Со слов прибывших выходило, что их тумен попал в засаду и почти полностью окружен, за исключением восьми сотен лучников и трех тысяч пехотинцев, укрепившихся в обозе. О судьбе ханов Бури, Кюлькана и Аргасуна гонцы не смогли сообщить ничего.
Гуюк-хан призадумался. «Сейчас далеко за полдень, – рассудил он, – если я оставлю при обозе охрану, а с остальными воинами поскачу на помощь, то мы появимся на поле боя пред самым закатом и на полузагнанных лошадях. Я не успею им помочь, – подытожил хан. – А если впереди такой большой отряд урусутов, что они сумели окружить целый тумен, то будет неразумно вступить с ними в бой только с моими силами. Надо дождаться Бурундая», – решил Гуюк-хан. Отпустив гонцов, он приказал встать на дневку и выслать далеко вперед разведку.
Корпус Бурундая подошел на следующий день, и дальше три тумена двигались вместе. Пока Гуюк-хан поджидал Бурундая, в его лагерь прибывали уцелевшие в битве воины, успевшие скрыться в лесу до того, как замкнулось кольцо окружения. За день таких беглецов набралось четыре с половиной сотни – все, что осталось от десяти тысяч всадников и трех тысяч приданных этому тумену пехотинцев.
На месте битвы тумены задержались почти на полдня. Среди усеивавших лед трупов, многие из которых были обгрызены хищниками и исклеваны воронами, монголы искали тела чингизидов, но так и не смогли их обнаружить. Из чего Гуюк-хан с Бурундаем сделали вывод о пленении Кюлькана, Бури и Аргасуна.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
