раз я совершенно не обращал внимания на обитателей вестибюля, лишь успел заметить того самого, недавно орущего, а сейчас светящегося счастьем малыша с вафельным стаканчиком уже подтаявшего мороженого в пухлой ладошке.
Груша волшебно исчезла в изящной сумочке, и ее милая хозяйка парящей непринужденной походкой, элегантно играя складками легкого летнего платьица, последовала к выходу. Ее стройные ножки едва касались мраморного, отшлифованного до блеска пола. Встречные заинтересованно смотрели ей в лицо и провожали добрыми взглядами.
В этой грустной обители, где многие обезображенные горем человеческие судьбы сплелись в один саднящий вселенской болью клубок, эта милая девочка была сама жизнь, такая, о которой мечтает каждый из нас: наполненная молодостью, красотой и негасимым светом надежды в завтрашний день. Я словно завороженный шел за ней по невидимому коридору счастья, каким-то чудом образовавшемуся в этой толще человеческих страстей, шел и мечтал, чтобы этот путь продолжался как можно дольше.
Кто-то услужливо распахнул перед ней дверь, и тонкая почти прозрачная фигурка моей недавней спутницы слилась воедино с нежной августовской синевой. Когда я был уже готов навсегда проститься с этим нежданно-негаданно встреченным чудом, девушка снова возникла передо мною как будто из ниоткуда и протянула свою красивую ладошку с уже запомнившимся до мелочей большим сочным фруктом.
— Хотите грушу? — на ее губах снова мелькнула та ангельская улыбка. Голосок был под стать хозяйке — еще совсем детский, чистый и звонкий.
От неожиданности я смутился, а она, словно почувствовав это, добавила:
— Возьмите, пожалуйста, у меня есть еще, — и кивнула на сумочку.
Хочу ли я грушу? Этот невинный детский вопрос эхом отозвался в моей затуманенной заботами голове и мгновенно прорвался к самому сердцу.
— Грушу? — не веря в происходящее, переспросил я, и, будто испугавшись, что чудо сейчас же исчезнет, поспешно ответил. — Конечно, хочу! — и уже смелее добавил: — Очень хочу…
Минск, Боровляны, 2023 г.
Сливы
Рассказ
Моему другу Сергею Долгому
Будьте благодарны закрытым дверям, опозданию на автобус, пробкам, окончившимся отношениям и разрушенным планам. Это защищает вас от того, что для вас не предназначено.
Из Мировой паутины
Все началось с того, что я влюбился в Таньку. Дабы у читателя не возникло нежелательное для меня чувство недоверия к описываемым здесь сейчас и испытываемым мною тогда возвышенным чувствам, подчеркну, что все это случилось в далеком 1981 году, когда автору этих строк только-только исполнилось шестнадцать. Итак, я влюбился в Таньку Бурцеву. Танька слыла первой красавицей на всем нашем компактном, но безмерно талантливом, потоке. Она была так же невероятно красива, как и невероятно глупа. Преподаватели ставили ей слабенькие «тройки» за растерянное молчание у доски, украшенное томным с поволокой взглядом громадных голубых глаз и загадочной инопланетной улыбкой полных, бурлящих молодой кровью, губ. Только излишне принципиальная учительница математики Полина Наумовна Апельсин после изощренной Танькиной пытки у доски с неподдельным возмущением оглашала объективную оценку, с которой поспорить было трудно:
— Двойка, Бурцева! — и задавала нерадивой ученице очередной завершающий пытку уничижительный вопрос, — и откуда у вас, Бурцева, такая вопиющая нелюбовь к математике?
Я знал решение этой задачки. Нелюбовь была обычным состоянием Таньки. Она не любила учиться, и потому не могла любить ни один из предметов нашей учебной программы, за исключением живописи и рисунка (там она была всегда на высоте). И вообще, она не любила ничего и никого, кроме себя. Не подумайте, что я так меркантильно и жестоко мщу строптивой Таньке за безразличное отношение ко мне.
Очередную неудержимую волну моей слепой любви к этой холодной и глупой красавице вызвал вердикт закадычного дружка Сереги, сформулированный по итогам скрупулезного осмотра предмета этой самой любви с пункта наблюдения за низеньким кованым заборчиком, опоясывающим по периметру нашу художественную «хабзу». Серега учился в лесотехникуме на технолога мебельного производства и частенько заглядывал ко мне в «художку», чтобы после занятий вместе вкусить сливочного мороженого (в то счастливое время мы еще не употребляли коньяк), заглянув в кафе «Айсберг», «смотаться» в киношку на очередной авральный показ штатовского или французского бестселлера, послушать рок или при отсутствии ясных планов бесцельно пошляться по городу.
Танька в плотно обтягивающей ее высокую грудь белой футболке и синих спортивных штанах, также плотно прилегающих к длинным стройным ногам и широким округлым бедрам, лениво тащилась за наяривающей круги по стадиону нашей учебной группой.
— Классная чувиха (это обозначение особы женского пола было жутко популярным и общеупотребимым среди молодежи в те годы), — Серега звучно проглотил внезапно набежавшую слюну и произнес довольно обидную для меня фразу: — Но ты же понимаешь, что эта красотулька не для тебя? — обида захлестнула мою и без того израненную любовными муками душу. — Лучше обрати внимание на ту кривоногую худышку, довольно занятный экземпляр, — и ткнул пальцем на ковыляющую мимо ленинградку Людку Гребешкову.
При том, что он был ужасный врун и фантазер, именно мне, как лучшему другу, Серега в своем беспросветном вранье великодушно выделял чайную ложечку правды, даже если я в этом нисколечко не нуждался. Я, конечно же, ценил такое суровое, но правдивое отношение к моим жизненным переживаниям, но все же иногда злился на друга за «вопиющую необъективность» в оценках моих умозаключений и поступков.
— Та-а-ак, — Серега вдруг принял вид североамериканского индейца, узревшего среди безлюдной прерии прекрасного неоседланного мустанга, — а это что за штучка? — зорким орлиный взором преданного ученика Чингачгука он уперся в Танькину подружку Натаху, чуток опередившую ленивую Бурцеву на финише километровой дистанции. Долговязая, но довольно симпатичная Натаха Гусева по кличке Микки (она чем-то походила на популярного героя американских комиксов Микки Мауса), в отличие от своей замкнутой подруги, была для всей нашей учебной группы рубахой-парнем, а ко мне почему-то питала какие-то нежные чувства, или мне это только казалось. К примеру, на недавней дискотеке, разгоряченная рок-н-роллом, прямо под зеркальным потолочным шаром Микки стиснула меня в своих неожиданно мощных объятьях и сильно, так что свело челюсть, чмокнула в щеку. Нет, определенно, она в меня втюрилась! Но я не питал к Натахе никаких чувств, прежде всего, потому что твердо решил всю жизнь любить красивую дуру Таньку Бурцеву.[42]
Приняв к сведению изложенную мною характеристику Натахи, Серега еще раз оценивающе зыркнул на ее удаляющуюся в сторону спортзала нескладную долговязую фигуру и утащил меня, как он сам выразился, «наслаждаться жизнью, несмотря на бренность бытия». В пересказе на общедоступный лексикон это означало, что друг получил сегодня стипендию и приглашает меня откушать с ним на пару наш любимый «Минский
