земляном полу кладовки достаточно глубокую ямку, положила в ямку коробку с письмами, засыпала землей, утрамбовала и, тяжело дыша, надвинула на свежевскопанную, но хорошо утрамбованную землю старый сервант. Загремели эмалированные кастрюли и сковородки, привезенные, как и сервант, в репатриантском багаже.
Через полчаса Рита вышла из дому со сделанным лицом, свежая и элегантная. Вишневая помада удачно подчеркнула блеск ее темных глаз. Она села в свою «ланчию» и уехала.
Собирался дождь, и солнце торопливо выжигало края бульвара. Сухая тень уютно расположилась под деревьями. К коробке с письмами неторопливо двинулся первый червяк.
Глава о Риме, о птичках, о положительном примере
Выпив водки и поев мяса, Цви прилег на диван и стал говорить:
— Рим, дорогие мои, это не просто город и не просто столица Италии — это другой конец рычага Иерусалим — Рим.
— Этот конец, дорогой Цви, давно переместился совсем в другую сторону, а Рим нынче — не более чем столица европейского государства средней руки, — с улыбкой сказал Хаим.
— Ты ездил в Рим с Верой? — сломал начавшийся разговор Гриша. Ему очень хотелось спать.
— Э-э! — протянул Цви, оттопырив нижнюю губу. — Зачем же брать с собой этот кусок пожилого мяса?
Порыв ветра толкнул кипарис. Кипарисовая шишка влетела в окно.
— Дождь будет, — сказал Гриша.
— Пора бы! — отозвался Хаим.
— Ребята, Алик уехал в Европу? — спросил Цви.
— Нет, не уехал, — ответил Гриша. — Он вернулся к Райке. Вернее, она к нему. В общем, они живут вместе.
— Да что ты говоришь! — усмехнулся Цви. — Вот лишай!
— Ты неправ, — сказал Гриша, — Алик много работает. Зарабатывает, где только может. Не хуже других. Успокоился, не ноет больше.
— Он просто молчит, — сказал Хаим. — Молчит.
— Ты подумай! Успокоился, молчит, — пожал плечами Цви. — Неужели молчит?
— Ну, не совсем, — сказал Гриша. — Он молчит, когда приходит в свою переводческую контору. А чего там говорить? И с кем? Молчит он и с нами. Мы редко видимся. Да и неприятно ему, я думаю, с нами говорить… Но он не всегда молчит… После службы в конторе он ходит говорить… Живет в Сен-Симоне отставной философ, из старых русских евреев. Ему скучно, хочется поговорить о России, вспомнить молодость. Вот Алик и ходит к нему говорить. Он ведь умеет говорить!
— Как Страна меняет людей! — протянул Цви. — Знал бы, рассказал бы о нем «ношрим». Алик Гальперин — положительный пример! Надо же!
Вскоре Цви уснул. Гриша поставил будильник на шесть часов. Хаим разложил свою раскладушку.
Глава о ссудах, «фольксвагене» и о бывшей парижанке
Тем временем Рагинский клитовался. Еще учась в ульпане, он разослал свои бумаги в частные фирмы и государственные учреждения. Пришли ответы. Были отказы. Были предложения. Выбросив в мусорную корзину отказы, Рагинский выбрал из предложений подходящие. Из подходящих выбрал одно. Согласившись на это предложение, Рагинский начал работать. Рагинский, как сказано, был писателем, но он был писателем с профессией.
Начав работать, Рагинский стал быстрее соображать. Он снял квартиру поближе к центру города и подальше от олимовских шикунов. Он прогадал немного на машине, купив свой «фольксваген» после очередного повышения цен, но не долго сожалел, поскольку машина ему нравилась. Купил электроприборы по существующему списку. Для улучшения иврита обзавелся хорошенькой интеллигентной саброй из старопольской семьи. Общаясь с англоязычными коллегами, он улучшил свой английский. Денег ему хватало.
Он быстро получил новую, высшую даргу[13] на службе. Сменил сабру на бывшую парижанку, предполагая изучать французский язык. Продал «фольксваген» и купил «гольф». Это развлекло его ненадолго. Он не знал — что же дальше?
Рагинский клитанулся.
Однажды он решил выбросить старые, времен ульлана, бумаги, раскрыл чемодан, перебрал тетради, полистал записи, которые вел зачем-то, наверно, от скуки и одиночества. Улыбнулся себе, тогдашнему. Среди бумаг он нашел розовую папку с письмами. Дернул плечом, усмехнулся, зажег газовую плиту и поднес к огню все письма разом. Он подержал их в воздухе, чтобы они разгорелись лучше и бросил горящие листки в раковину. Письма сгорели, и Рагинский собрал пепел в полиэтиленовый мешочек. Он вынес его в помойку вместе со старым чемоданом, набитым старыми бумагами. Чемодан стукнулся о стеклянную банку металлическим наугольником и раскрылся. Бумаги разлетелись по просторному помойному ящику.
«Долго мне не будут сниться сны с приключениями, — подумал Рагинский. — Как грустно все…»
— И как непоправимо…
Вернувшись домой, Рагинский выпил водки и возвонил бывшей парижанке.
Глава о рыбках.
Говорят, какие-то глубоководные рыбы по неизвестной причине поднялись из глубин в верхние слои моря. Наука не знает, как эти рыбы вели себя там, под тяжелой морской толщей. Вроде бы, их там ели, и были они тихие и податливые на зуб.
Но что-то произошло, и эти рыбы вырвались из-под глубоководного пресса и появились в верхних слоях воды. Здесь с ними такое случилось, что они совершенно озверели. Кидаются на всех, не разбирая дороги. Грызут кого ни попадя, себя не помнят. Только что не рычат. Что с ними случилось — никто не понимает. То ли нормальное давление им в голову ударило, то ли свободнее себя почувствовали, а только жителям верхних слоев от них жизни не стало.
Ученые пошли на риск и поймали несколько пришельцев, выдавили у них немного икры с молокой и поставили опыт. Часть икры поместили в условия глубоководные, а часть — в условия верхнеслойные. И вот чего добилась наука: мальки, родившиеся в глубоководных условиях, выросли в тихих, податливых, на все согласных рыбин. Мальки же, воспитанные в верхнеслойных условиях, сначала вели себя, как их родители, когда они вырвались на свободу. Потом притихли и превратились в обыкновенных спокойных рыб, весело резвящихся и не претендующих более, чем на планктон и морские водоросли. Совершенно не кровожадные и совсем не опасные для прохожих. И это случилось в течение жизни одного поколения! Ученые в восхищении от своего опыта.
Вот и все, что я хотел сказать о рыбках, уважаемый читатель!
Глава о том, как устроить жизнь.
Как вас много! Подождите, не толкайтесь, не суетитесь, не забывайте себя! Послушайте, мадам, от вас плохо пахнет, отодвиньтесь! У вас острые локти, вонючие подмышки, злые глаза — умерьтесь, мадам! …Вы могли бы славно ужиться с этим господином, а вы зачем-то просверлили ему дыру в животе. Зачем вы это сделали, мадам?
А вы, господин, сами виноваты: видите, женщина себя не помнит — не лезьте, отойдите в сторонку, вот сюда в уголок, здесь свободное место.
Послушайте, уважаемый, у вас ведь были идеи
