class="p1">Когда я вхожу в аптеку, раздается небольшой звон, и я вздрагиваю, не желая, чтобы кто-нибудь обратил на меня внимание, пока я не найду то, что мне нужно. Я прекрасно понимаю, как выгляжу: одетая в вечернее платье и слишком большой пиджак, волосы в беспорядке, юбка порвана по подолу, ногти все еще в крови, несмотря на все мои попытки быстро вытереть руки об одеяло перед выходом из отеля. Я не похожа на женщину, которая просто принимает обезболивающие, от будущего похмелья, чтобы уснуть. Я выгляжу как человек, попавший в беду. И теперь я знаю, что в свою очередь это приносит еще больше проблем.
Я прокручиваю в голове список необходимых вещей, пока иду по проходам, и в первую очередь ищу медицинские принадлежности. Антибиотическая мазь, спирт, марля, медицинская лента, болеутоляющие и что-нибудь от лихорадки. Я хватаю все, что кажется мне полезным, бросаю в корзину, которую прихватила по дороге, и направляюсь в другой проход. Все, что я могу найти, чтобы зашить его, это небольшой швейный набор, и я морщусь при мысли о попытке вонзить иглу в его плоть, но я не знаю, что еще делать. У меня болит бок, когда я думаю об этом, о том месте, где Левин зашивал меня, пока я была без сознания после аварии. Шрам там все еще толстый, приподнятый и розовый, и меня пробирает дрожь, когда я вспоминаю, как он снимал швы. Я помню, как мы были на корабле, как его пальцы проводили по моей коже, когда он осторожно снимал их, и как даже это небольшое прикосновение заставляло меня страдать по нему.
Что бы ни случилось после этого, я не думаю, что когда-нибудь перестану его хотеть.
Я беру отбеливатель из другого прохода и пачку салфеток и бросаю их в корзину, чтобы вытереть машину и спрятать ее где-нибудь. Глядя на быстро растущую кучу, я надеюсь, что у меня достаточно денег в пачке купюр, засунутой в куртку.
В душу начинает закрадываться усталость. Я начинаю чувствовать себя усталой, вялой, мой разум и мое тело отключается от того, что было ночью, которая оказалась слишком насыщенной. Но я не могу поддаться этому. Я смогу отдохнуть, когда все закончится. Когда я буду знать, что он в безопасности.
Продавец за прилавком едва взглянул на меня, когда я пододвинула к нему корзину, сканируя товары и складывая их в пластиковые пакеты, как будто он предпочел бы сейчас быть где-нибудь в другом месте. Он выглядит моложе меня, с темными вьющимися волосами и измученными глазами, и когда я сую ему горсть окровавленных денег, он поднимает на меня глаза. Выражение его лица менее испуганное, чем я могла бы предположить, что говорит мне о том, насколько опасна та часть города, в которой я нахожусь.
— Просто дайте мне сдачу, — говорю я ему, стараясь, чтобы это не звучало так отчаянно, как мне кажется. — Я тороплюсь.
Он сглатывает и смотрит на меня так, словно ожидает, что в любую секунду за моей спиной материализуется какой-то огромный, опасный мужчина, а не я в своем порванном платье, на каблуках и с растрепанными волосами. Но в конце концов он пожимает плечами, пересчитывает деньги и вытряхивает примерно половину пачки обратно мне, вручая пакет.
— Спасибо, — шепчу я, хватая его. Вся ситуация кажется сюрреалистичной, и мне нужно вернуться в мотель. Я хочу оказаться за забаррикадированной дверью, подальше от того, что кажется слишком большим открытым пространством, слишком большим количеством переменных.
Одна из этих переменных останавливает меня почти сразу, как только я выхожу на улицу.
— Ну, здравствуйте, маленькая леди.
Грубый голос с акцентом почти останавливает меня на месте. Сердце тут же подскакивает к горлу, если до конца жизни никто не будет называть меня "маленькая леди", это будет слишком хорошо, но я продолжаю идти, сжимая пластиковый пакет и стараясь не споткнуться на каблуках. Мои ноги будут болеть после этого несколько недель, я знаю это.
Я слышу шаги позади себя и продолжаю идти. Справа от меня проносится тень, и не успеваю я оглянуться, как передо мной оказывается мужчина вдвое больше меня, преграждающий мне путь.
— Извините, — бормочу я, пытаясь обойти его, но он делает шаг в сторону, останавливая меня. Когда я пытаюсь уклониться влево, он делает то же самое, вытягивая одну мускулистую руку и ударяя ладонью о стену соседнего здания, загораживая меня.
Я останавливаюсь, глядя на него с таким остервенением, какое мне только удалось собрать из самых глубин своей души.
— Что тебе нужно? — Я огрызаюсь, сдвигая сумку так, чтобы попытаться выхватить пистолет из куртки Левина, если понадобится. Я не могу бежать, этот человек догонит меня в считанные секунды, даже если мне удастся проскочить мимо него.
— Я наблюдал за тобой в том магазине, Бонита. — Он ухмыляется, показывая два отсутствующих зуба в широком рту. — Ты выглядела довольно отчаянно.
— Не думаю, что это твое дело. — Я снова пытаюсь увернуться от него, но он останавливает меня.
— Кто-то ранен? — Он смотрит на сумку в моей руке. — Может, кто-то, кто тебе дорог, а?
— Я не понимаю, о чем ты говоришь. — Я поднимаю подбородок, сужая глаза. — Мне нужно идти, если ты не против…
Он почесывает подбородок, все еще не давая мне пройти мимо него. Он высокий: шесть футов три дюйма, не меньше, и мускулистый, как силач, против которого у меня нет защиты.
— В этой части города не так уж необычно видеть жену какого-то парня, пытающуюся подлатать его.
— Опять же, не твое дело. — Я стараюсь придать своему голосу как можно больше спокойствия, спокойного, но твердого. Может, он поймет намек. Большинство мужчин, с которыми я столкнулась после отъезда из дома, как я поняла, не понимают намеков. Они даже не понимают прямого посыла: "Отвали от меня на хрен".
Он снова смотрит на сумку, вглядываясь в пластик.
— Видел, как ты набирала туда кучу медицинских принадлежностей. Кто-то ранен, да? Должно быть, очень сильно.
Я не отвечаю, стиснув зубы. Я не знаю, что делать, если этот человек не оставит меня в покое. Я даже не уверена, чего он хочет.
Он прислонился к стене, все еще загораживая меня, и когда я пытаюсь сдвинуться в одну сторону, чтобы обойти его снова, он протягивает широкую руку, хватая меня за плечо и заставляя отступить или споткнуться.
— Ты когда-нибудь видела, как гноится рана? — Спрашивает он так разговорчиво, словно мы обсуждаем погоду.
Я беззвучно качаю головой.
— Неприятная штука. Становится очень похожей на больное место. Вся зеленая и желтая.
