русские», то он вполне правомерен.
В мае 1974 года А. И. Солженицын с величественным видом сказал мне: «Поеду в США, буду говорить в сенате, буду беседовать с Президентом, хочу уничтожить Фулбрайта и всех сенаторов, которые намереваются идти на соглашения с коммунистами. Я должен добиться, чтобы американцы усилили давление во Вьетнаме».
Если отвлечься от его бонапартистских замашек, пренебречь его манией величия и кровожадностью, чтобы вникнуть в смысл его игры, то становятся понятными причины опасения базельских просветителей «Атенеума». К их мнению в данном случае стоит прислушаться. Прежде всего это образованные швейцарцы. Они знают законы своей страны. Они знают то, что и я могу подтвердить, исходя из собственного опыта: каждый, кто просит у Швейцарии политического убежища, подписывает заявление с обязательством не проводить какой-либо политической деятельности на территории этой страны. Закон обязателен для всех.
Такое заявление подписал и Александр Исаевич Солженицын.
Кроме того, он подписал и приложение, где говорится, что особенно воспрещается экстремистская политическая деятельность – коммунистическая и крайне правая.
Однако не мешает подчеркнуть, что лицу, которое имеет политическое убежище в Швейцарии, запрещается политическая деятельность во всем мире. То есть и за пределами Швейцарии.
Слова Солженицына, которые я привел ранее, показывают, что он с самого начала исходил из того, что будет заниматься политикой. Его нынешняя деятельность это полностью подтвердила. Его лекции, выступления по телевидению и публицистические статейки (в последнее время его нападки на итоги Общеевропейского Совещания в Хельсинки) нельзя назвать «литературной» или «журналистской» деятельностью, это открытая политическая борьба.
Что бы сказала швейцарская политическая полиция, федеральный департамент полиции и юстиции, федеральный парламент и федеральные советники, если бы у них в стране выступал, например, чилийский коммунист против хунты Пиночета?
Насколько я знаю Швейцарию и швейцарцев, осмелюсь утверждать, что там быстро ему напомнили бы о законе относительно политического убежища.
Видимо, мания величия и кровожадность «раба божьего Александра, сына Исая», обезоружили хозяев до такой степени, что и «закон для него не закон».
Тем самым вновь подтверждается, что швейцарский нейтралитет – понятие расплывчатое, он обозначает лишь особую позицию в политической борьбе нашего века. Разумеется, случай с Солженицыным – не первое нарушение закона о политическом убежище. Античехословацкие демонстрации на площади Бюркли в Цюрихе, которые разрешаются швейцарской полицией, эмигрантские журналы, содержащие выпады против представителей социалистических стран, – все это прямое нарушение нейтралитета.
Да, Солженицын действительно «несколько опасная фигура». Но мне кажется, что «русские» не «разозлятся» и дипломатических нот с их стороны не последует. У русских слишком хорошие нервы, они уверены в своей правоте, и нет надобности придавать Солженицыну то значение, которого он не имеет.
Действия предателя Солженицына достойны лишь патологоанатомического анализа, а не дипломатической ноты.
Читателю, несомненно, интересно узнать, как простой человек отнесся к прибытию Солженицына в Швейцарию, что он сказал.
Ничего. Это его ничуть не взволновало. Он прочитал об Александре Исаевиче в газете с таким же интересом – или без интереса, – с каким ежедневно читает об убийствах, скандалах и авариях. А потом снова задумался о собственном положении, которому угрожают нарастающая инфляция и кризис.
В тот момент, когда Александр Солженицын полагал, что он достиг вершины, он уже стал всем неинтересен.
Несмотря на шумную рекламу, он не был принят на Западе, как ему того хотелось: как пророк, мученик, борец. А как литератор он потерпел фиаско. Даже у «самого монументального его произведения, дела всей его жизни» – «сочинения» «Архипелаг ГУЛаг», – успех был лишь коммерческий, но не читательский. Заманчивый сюжет книги заставил раскошелиться и экономных швейцарцев, однако мало кто ее дочитал. И не только в Швейцарии.
Вот что говорит один из «соратников» Солженицына, комментатор чешской редакции радиостанции «Свободная Европа» Карел Ездинский: «Эту глупость („Архипелаг ГУЛаг“. – Т. Р.) мы, конечно, должны были дать в эфир. Шефы (американцы. – Т. Р.) этого хотели, лично я тоже не имел ничего против того, чтобы вызвать у большевиков головную боль. Хотя я сомневаюсь, что у них будет болеть голова из-за этой чепухи. Солженицын нам сам навязывался. Мы не могли заплатить ему много, и он согласился на гонорар в тысячу долларов. Это, в сущности, ничто. Ну ладно, и то хлеб. Мне даже жаль было тех ребят, которым пришлось эту муру читать по радио. Ничего не получилось. Ни по-русски, ни по-немецки, а я эти языки достаточно хорошо знаю. Это можно делать только по долгу службы».
Таким образом, мы видим, что идейные соратники Александра Исаевича были больше обмануты и разочарованы, чем воодушевлены.
«Лев Толстой XX века» явно не состоялся.
Солженицын готовил бомбу, которой, как он сказал Л. Самутину, «Москва не выдержит». Получился бенгальский огонь, который даже никого не обжег.
Однажды в конце апреля 1974 года в моей квартире на окраине Люцерна раздался телефонный звонок. В трубке послышался командирский голос Валентины Голубовой, исполнявшей при Александре Исаевиче роль адъютантки «по связям с чехами»: «Немедленно садитесь в машину и приезжайте! К Краузе приедет сам Александр Исаевич. Мы должны с ним встретиться. Это очаровательный человек».
Я поехал.
В эмигрантской среде галерея Оскара Краузе, устроенная в Пфефиконе, близ Цюриха, значит многое. Это общественный центр, бар, куда каждый приходит со своей бутылкой, выставочный зал… Это дискуссионный клуб, куда приходят «вожди» чешской эмиграции – личности еще более темные, чем Александр Солженицын, вербовщики «Свободной Европы». Владелец галереи – удивительная фигура. В живописи он (бывший директор цирка) понимает лишь одно: можно ли данную картину продать. (Впрочем, он не брезгует ничем: даже принимает на комиссию для полиции аппараты, определяющие содержание алкоголя, через швейцарских туристов скупает в Чехословакии антикварные книги и перепродает их, представляет несколько французских винодельческих фирм. Короче, это одна из тех комичных и печальных фигур, каких среди эмигрантов сотни.)
В тот день он «принял на комиссию» Александра Исаевича Солженицына.
Несколько проверенных и приглашенных заранее чешских эмигрантов приехали за час до начала «вернисажа», чтобы поглядеть на «маэстро». Он прохаживался по залу мимо прекрасных картин Люси Радовой, написанных в стиле русской и византийской иконографии, и будто не замечал их.
Он бросал быстрый взгляд то на одну, то на другую картину. Создавалось впечатление, что это его мало интересует, в то время как художница, которая безнадежно влюбилась в Александра Исаевича, буквально млела от счастья. Было странно, что Солженицына окружала пустота. Как тирана.
Никто из обычно общительных чехов не решился подойти к нему и заговорить. Тогда мне еще было трудно понять почему! Через несколько минут Александр Исаевич в сопровождении доктора Голуба ушел.
Он исчез моментально, я даже не успел разглядеть
