На мгновение Клер представила себе, что здесь, перед нею, стоит отец и смотрит на нее. В его глазах не было гнева — лишь глубокое разочарование, но это расстроило ее гораздо сильнее. Она знала, что живет не так, как хотел бы он. Она никогда не могла жить так, а с того дня, как встретилась с Никласом, ее постоянно обуревали гордыня, гнев и любострастие.
Клер захлестнула волна отчаяния, тяжкого и безысходного, и впервые после отъезда из Пенрита она встала на колени и попыталась прочесть молитву.
«Отче наш, иже еси на небесех…»
Но далекий, незримый небесный Отец никак не помогал ей в ее противоборстве с близким, зримым Никласом, чье тепло она ощущала каждый день. Он хотел се, она была ему нужна. Возможно, желание его было мимолетно и порождено стремлением одержать верх в игре и удовлетворить свою похоть, однако оно было подлинным и пылким. Никто никогда еще не желал ее так сильно.
А ведь это так важно — чувствовать себя нужной и желанной.
Противостоять чарам Никласа было бы намного легче, будь он злым и порочным. Но на дьявола он походил ничуть не больше, чем на святого. Пожалуй, для определения его сущности лучше всего подходили два слова: «язычник» и «аморальный». Однако с нею он был добр, и порой Клер чувствовала, что в душе он так же одинок, как и она. А одиночество — теперь она начинала это понимать — было еще более неодолимой движущей силой, чем плотское желание…
Девушка снова наставила свой разум обратиться к молитве, но опять застряла на словах: «И не введи нас во искушение»
Было уже поздно, слишком поздно, ибо искушение окружало ее со всех сторон. И она подозревала, что не поддалась Никласу по сию пору главным образом потому, что из духа соперничества желала победить его в его собственной излюбленной игре. Если бы она была честна сама с собой, то признала бы, что в ее упорном сопротивлении его домогательствам добродетель играла отнюдь не главную роль.
Если она сумеет сохранить свою девственность, то сможет с чистой совестью вернуться в Пенрит и заставить сплетников замолчать. Но что ее ожидает, если она все-таки уступит? Клер не могла себе представить, каким образом вернется к своей прежней жизни, если станет падшей женщиной. С Никласом у нее не было будущего, ведь он хотел завлечь ее к себе в постель большей частью для того, чтобы доказать, что это ему под силу. О браке с ним не могло быть и речи, а оставаться его любовницей она бы не смогла, даже если бы он продолжал желать ее и дальше.
Оставив попытки прочесть «Отче наш», Клер мысленно воззвала к Богу из глубин своего сердца. «Господи, прошу тебя, помоги мне найти в себе силы отказаться от этого опасного танца, прежде чем я погублю себя».
Клер повторяла эти слова снова и снова, и это было самое отчаянное моление, которое она воссылала к Богу за всю свою жизнь. Но хотя она стояла на коленях молча и изо всех сил напрягала слух, не было никаких признаков того, что кто-то ее услышал. Она не ощущала ни незримого божественного присутствия, ни внутренней уверенности относительно того, какой путь ей следует избрать. Она по-прежнему была одинока, и некому было подсказать ей, что делать. Реальным в ее жизни было только одно — искусительный танец, который, кружа, тянул ее вниз, навстречу тьме, опасности и желанию.
Клер закрыла лицо руками и заплакала, чувствуя себя такой одинокой и сиротливой, как никогда прежде.
Когда Никлас вернулся в библиотеку, Люсьен доливал бренди в их наполовину осушенные бокалы.
— Мисс Морган сказала, что она не респектабельна и что если меня интересует, в чем тут дело, ты можешь мне все объяснить. — Он отхлебнул бренди. — Ну так вот, подробности меня интересуют, и даже очень.
В нескольких лаконичных фразах Никлас изложил суть договора, который заключил с Клер: ее пребывание в его доме в обмен на содействие в улучшении участи обитателей Пенрита.
Хотя Никлас намеренно опустил все детали, когда он закончил говорить, Люсьен тихо выругался.
— Чтоб тебе провалиться! Какой бес в тебя вселился?! За тобой числится немало безумных похождений, но я ни разу не слыхал, что ты погубил наивную девушку.
— Клер вовсе не наивна, — возразил Никлас. — Ей двадцать шесть лет, она настолько хорошо образованна, что может с полным правом именоваться синим чулком, и у нее уйма практичности и здравого смысла. Она согласилась жить под моей крышей по своей воле.
— В самом деле? — В глазах Люсьена зажглись зеленые огоньки — верный признак того, что он не позволит перевести разговор в другое русло. — Знаешь, если ты чувствуешь непреодолимое желание жестоко поквитаться со всем женским родом, то найди какую-нибудь стерву, которая этого заслуживает. Не губи хорошую, порядочную женщину, используя в качестве оружия ее совесть и неравнодушное сердце. Никлас с грохотом поставил свой бокал на стол.
— Черт побери, Люс, я никогда не давал тебе права читать мне нотации! Именно поэтому я всегда действовал в качестве шпиона-любителя вместо того, чтобы стать официальным членом твоей хитрой конторы.
Люсьен вскинул руку.
— Мир, Никлас, мир. Я не люблю лезть в чужие дела, но данная ситуация меня беспокоит, и мне кажется, что, кроме меня, высказаться в защиту мисс Морган попросту некому.
— Я вовсе не собираюсь причинять ей зло.
— Но ты его уже причинил! Ты же наверняка более или менее представляешь, каково это — стать предметом пересудов в небольшой деревне. Ей будет очень трудно возвратиться к своей прежней жизни.
Никлас встал и начал нервно ходить взад и вперед.
— Вот и хорошо. Она может остаться со мной.
— Как? Ты сделаешь ее своей постоянной любовницей? — потрясенно проговорил Люсьен.
— А почему бы и нет? Я мог сделать и кое-что похуже, и частенько делал.
— Если эта девушка тебе нравится, женись на ней.
— Никогда, — сказал Никлас без всякого выражения в голосе. — Я уже был женат, и одного раза хватит с меня до конца жизни.
После долгого молчания Люсьен тихо спросил:
— Знаешь, все эти годы я часто задавался вопросом: что же все-таки произошло между тобой и прекрасной Кэролайн?
Никлас резко повернулся и впился в друга свирепым взглядом. Лицо его так напряглось, что казалось, еще чуть-чуть — и по нему пойдут трещины.
— Послушай, Люс, дружба двух людей может быть долговечной. только если есть некие границы, которые никогда не переступаются. Если ты дорожишь нашей дружбой, не пытайся заниматься тем, что тебя не касается.
— Как видно, дело обстояло еще хуже, чем я предполагал. Поверь, Никлас, я очень сожалею, что все так вышло.
— Не сожалей. По крайней мере у нее хватило такта умереть. — Никлас взял со стола свой бокал и с шутовской торжественностью поднял его.
