— Я был бы очень рад. Что вы имеете в виду?
— Генерал Боске хорошо относится ко мне. Вы разрешите мне ему написать?
— Конечно. Садитесь и пишите.
Оторва сел и крупными буквами вывел следующие строчки:
«Господин генерал!
Я обещал вам водрузить французское знамя на Малаховом кургане. Но сейчас я в плену. Конечно, я убегу, но это трудно и может случиться не так скоро. Поэтому я дерзаю надеяться на то, что вы предложите его превосходительству графу Остен-Сакену, начальнику Севастопольского гарнизона, обменять меня на русского пленного.
Я умоляю вас, господин генерал, дайте мне возможность вернуться в строй и выполнить свое обещание при первом же случае.
Примите, господин генерал, выражение моего глубочайшего уважения и преданности.
Ваш солдат
Жан Бургей».Оторва протянул письмо коменданту и попросил его прочесть. Даже не взглянув на письмо, генерал вложил его в конверт и вызвал дежурного офицера.
— Лично передайте это письмо нашему парламентеру, — сказал Остен-Сакен. — Когда будет ответ, доложите.
— Слушаюсь, ваше превосходительство.
Было объявлено короткое перемирие. Боске, получив письмо, переслал его Пелисье. Пелисье, хорошо знавший и ценивший Оторву, написал Остен-Сакену:
«Главнокомандующий французской армии имеет честь предложить вашему превосходительству начальнику Севастопольского гарнизона обменять сержанта французской армии Оторву на полковника русской армии Керазина.
Пелисье».Остен-Сакен ответил:
«Начальник Севастопольского гарнизона имеет честь отклонить предложение главнокомандующего французской армии. К своему глубокому сожалению, он отказывается обменять сержанта французской армии Оторву даже на полковника русской армии.
Остен-Сакен»[237].Затем Остен-Сакен сказал Оторве, который с нетерпением ждал результата переговоров:
— Вот письмо вашего главнокомандующего. Прочтите его.
— О, ваше превосходительство! Это слишком лестно для меня… Я этого не заслужил.
— Вы так думаете? Прочтите мой ответ. Не кажется ли он вам еще более лестным?
— Как! Ваше превосходительство, вы отказываетесь? Не хотите обменять меня, унтер-офицера, на полковника?
— Мой друг, вы из тех сержантов, из которых ваш великий Наполеон делал генералов! Вы в моих руках, и вы здесь останетесь!
Часом позже Оторва был заключен в укрепленный каземат, расположенный за Мачтовым бастионом, знаменитым бастионом, который без устали обстреливал батарею капитана Шампобера.
Жана заперли одного в темном помещении и приставили к нему шесть солдат с заряженными ружьями и примкнутыми штыками. Почти полная темнота, влажные стены, зловоние, непрерывный грохот пушек и мортир — словом, жизнь бедного Оторвы веселой не назовешь.
Каждый день со скрипом открывалась тяжелая дверь, укрепленная полосами железа, брусьями и болтами. Павел Михайлович, который проникся к пленнику дружескими чувствами, заходил к нему на часок.
Это являлось еще одним свидетельством расположения графа Остен-Сакена — по просьбе майора он разрешил ему ежедневные свидания с Оторвой. Русский майор и французский сержант болтали, как старые друзья. Майору исполнилось сорок лет, он был настоящим великаном, с красивыми чертами лица, огненным взглядом и твердым голосом.
Как многие русские из высших слоев общества, Павел Михайлович говорил по-французски превосходно, без малейшего акцента.
При звуках этого голоса у Оторвы возникало чувство, что он где-то его уже слышал. В его тембре было что-то особенное, странное, что пронимало до слез. «О, этот голос!.. Можно подумать, что это говорит мой отец… один из самых великолепных конных гренадеров старой императорской гвардии!»
Русский офицер сообщал Оторве новости, говорил о Франции, которой не знал, но любил, несмотря на эту ужасную войну, столкнувшую ее с Россией.
Оторва описывал армейскую жизнь в Африке, сражения с арабами, засады, схватки, драматические случаи и приключения.
Двум солдатам из вражеских лагерей часа в день уже оказалось мало — задушевные разговоры все увеличивали их взаимное уважение и симпатию. Так прошло дней десять, пока страшная бомбардировка внезапно не прервала их беседы.
В ночь с семнадцатого на восемнадцатое июня все орудия союзнических армий начали безостановочный обстрел противника. Ядра, гранаты, зажигательные ракеты обрушились на город.
Железный смерч стирал в порошок оборонительные укрепления, огненный ураган пожирал доки, склады, дома. Это продолжалось до трех часов утра. Потом бомбардировка прекратилась, и чуткое ухо Оторвы различило прерывистые звуки ружейной пальбы.
Сомнений больше не было. Началось наступление! И кто знает? Быть может, это штурм Малахова кургана, яростная, отчаянная попытка союзных армий завладеть Севастополем.
Шел штурм, но без Оторвы!
Что же случилось на самом деле? Большой успех седьмого июня, когда был взят Зеленый холм, вскружил головы французам, даже рассудительному Пелисье.
Главнокомандующий, полная противоположность Канроберу, решил, что плоды долговременной осады созрели и их надо скорее сорвать, чего бы это ни стоило. Зеленый холм взяли штурмом — почему бы не проделать то же самое с Малаховым курганом? Стало быть — вперед!
Вот почему на Севастополь обрушился этот адский огонь, уничтоживший укрепления русских на протяжении восьми километров — от Карантинной бухты до устья реки Черная.
Существовала еще причина, которая объясняла, хотя и не оправдывала поспешные действия Жестяной Головы. С некоторых пор у Пелисье возникли серьезные трения в отношениях с императором. Генерал с резкостью, доходившей до грубости, обращался с подчиненными, и те, оскорбленные, не щадили начальника в докладах императору: критиковали его действия, высмеивали характер, подрывали доверие к нему. Император, в свою очередь, осыпал командующего упреками.
Однако под личиной солдафона скрывался хитрый и ловкий придворный, и Пелисье решил одним ударом вернуть себе расположение императора и сокрушить своих хулителей.
Он знал, с каким суеверием относится император к памятным датам, и назначил штурм на восемнадцатое июня, день битвы при Ватерлоо. Он хотел, чтобы громкий успех стер память о роковом дне и за печальной страницей истории последовала страница славы.
Кроме того, Пелисье учел, что командир императорской гвардии генерал Рено де Сен-Жан-д’Анжели — близкий друг императора. Пелисье припишет ему главную роль в успехе штурма и таким образом осчастливит императора вдвойне.
