Дети могли спать и есть в любом шатре, каждая женщина была им матерью. Поэтому иногда так получалось, что матери, не видя своих детей всю ночь, встречали их утром у общего очага, переодетыми и накормленными. И сами приводили к очагу чужих детей.
Детям было позволено даже заглядывать в шатёр к шаманам, хотя почти все боялись поднять тяжёлый, пропахший небесной пылью, как называли дым, и кровью полог. И боялись почти всех его обитателей, тонкокостных, с глазами на выкате и с проглядывающими через прозрачные губы крошечными жёлтыми зубами. Только Шаман пользовался всеобщей любовью, стоило ему вытечь из шатра — если он был в хорошем настроении, — на нём тут же повисали дети. Катались на загривке, словно блохи на большом медведе, а он хохотал, когда кто-то скатывался на землю, не выдержав его крутого норова и манеры передвижения.
И даже за уроненный идол, и за непочтительность, и капризность к Небу — за то, за что любой другой схлопотал бы сотню плетей, их только легонько журили. Считалось, что Тенгри любит детей, ведь шатёр у него всегда полон отпрысков-звёзд.
Взрослые казались кем-то очень важными с одной стороны и опутанными запретами с другой. Может, поэтому они такие важные и суровые. У Керме сложилось впечатление, что троица, весело шагающая сейчас рядом, вовсе не считает её ни важной, ни суровой и даже страшной больше не считает. Это сильно согрело ей сердце.
Скоро она уже болтала о том и о сём с девочкой и перебрасывалась словами, как мячиком, с братьями. Их корзинки били её по ногам.
Дети привели её в поселение из небольших приземистых шатров. Если шатры кочевников бесконечно стремятся в небо, словно крича: «мы здесь! Мы властители степи и повелители бесконечных табунов. Ну посмотри же на нас! Мы достойны стоять перед твоими глазами — дневным и ночным — в полный рост», то здешние большие и приземистые, будто ладони, что гладят и любовно похлопывают по крупу землю.
Знакомый гул людского поселения разбудил в Керме дремавшую робость. Её тянули за обе руки.
— Пошли… пошли! Тебя никто не заметит.
— Вы что же, совсем одни в своём шатре?
— Там моя мама, — сказал один мальчик. Кажется, Ти. Как раз тот, который прятался в куче листьев.
— И наша, — хором прибавили Тайна и Теке. — И ещё одна отцовская жена. Она тоже скоро родит ребёночка. Но ничего страшного, если мы придём вчетвером. Они будут думать, что ты дочка бека Юсуфа. Или кого-нибудь ещё. Ты же тоже детка, а значит, можешь у нас переночевать.
Сочась сквозь человеческий гомон, как масло, что тает в каше, Керме думала, что дело, может быть, в том, что она похожа на ребёнка. Но нет, каждого из этой троицы она легко могла поцеловать в макушку… ну, во всяком случае раньше, когда она выбралась из места своего несостоявшегося ночлега и встала в полный рост. А теперь голос Тайны звучал не снизу, а здесь, совсем рядом, на уровне её лица.
И действительно, никто не остановил их, когда они гуськом проследовали к нужной юрте. Керме вертела головой, стараясь всё же, чтобы это движение было не слишком заметным.
Здесь вовсю готовились к зиме. Холода подступили и громыхали оружием у самых стен шатров. Как шкура над огнём, из которой выводили насекомых, аил пропитался дымом. Суета хватала её, осторожно крадущуюся за детьми, за запястья и пыталась затянуть в себя.
Внутри оказалось тепло и мягко, хотя и тесновато. Все заходили и выходили, торопливые шаги, напоминающие каких-то шустрых зверьков, не смолкали ни на минуту. Детям доставалась торопливая ласка. Керме тоже потрепали по волосам и ущипнули за щёку. Втянув голову в плечи, она ожидала, что сейчас её будут расспрашивать, кто она такая и откуда взялась, но ничего такого не последовало.
— Здесь темно, и тебя больше никто не заметит, — доверчиво сообщила Тайна, устраивая вокруг неё подобие гнезда из одеял.
Мальчишки убежали играть, проводив их до аила и отхватив у сестры какую-то съедобную мелочь.
— Спасибо, — шепнула Керме.
— Хочешь кушать?
— Я уже пообедала.
— Ну, может немного каши на ужин? Я здесь за старшую. Мама и другие папины жёны помогают в аиле. Утепляют шатры. Много работы, вот-вот придут настоящие холода, выпадет снег, и тогда уже ничего не получится сделать толково.
Тайна рассуждала, как взрослая, и Керме почувствовала себя рядом с ней несравнимо младше. Она поблагодарила новую подружку и получила горшок с кашей.
— У меня впереди длинная дорога, и завтра мне нужно будет уйти пораньше.
Хорошо, если везде в горах её будут встречать так хорошо и везде будет ждать уютный ночлег, но, если верить листочку-карте, который она спрятала за отворот халата, впереди ещё долгий путь.
— Я всегда просыпаюсь затемно, — похвасталась Тайна.
— Можешь разбудить меня тоже? — попросила Керме, хотя была уверена, что сама проснётся, как только ноги немного отдохнут и снова запросятся в дорогу. Ноги всю жизнь подсказывали ей, что делать, и, наверное, ни разу не подводили.
Едва (по заверениям Тайны) забрезжил рассвет, Керме осторожно выбралась наружу. Накрапывал дождик, наверное, из той самой тучки, с которой она спустилась. Вяло тявкнула, и завозилась, укладываясь поудобнее, собака.
Провожать её, кроме Тайны, с самого утра деловитой и источающей тот же запах утренней прохлады, что поднимался сейчас от смоченной дождём земли, угрюмый и сонный Ти.
— Ты на меня не падай больше, хорошо? — пробубнил он.
Керме рассмеялась и заключила его в объятья. Попрощавшись на лесной опушке с Тайной, зашагала, вздымая обутыми в сапоги ногами тучи брызг.
— Мне так хорошо.
Сначала она подумала, что одна из её обутых ног поблагодарила её за то, что не забыла взять сапоги, и даже задумалась, какая. И только потом почувствовала внутри себя чужое присутствие.
— Это зовётся — горы, — сказала она, трогая ладошкой ветку шиповника, на которой благоухали вяжущим ароматом спелые запахи. Сорвала и отправила две штуки в рот. — Ты смотрел на них почти всю свою жизнь.
— Нет. Мне хорошо с тобой. Здесь тепло и ни о чём не нужно думать.
— Ты в животе?
Молчание. Керме начала подумывать, что он снова окунулся в своё молчание, ускользнул на дно, как стайка мальков. Но вот слова возникли вновь:
— Я не знаю. Не пойму. Я и в твоём чреве, плаваю в горячей жидкости и твоя кровь перетекает в меня. А потом она уносит меня к сердцу, и наверх, к голове, и я становлюсь тобой. Наверное, я твоя кровь.
По спине побежали приятные мурашки. Керме готова была слушать этот голос вечно, а если он вновь пропадёт, готова была звать и звать, пока не охрипнет, пока не умрёт от утомления.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
