— Вы молодец, мисс Мэсон, просто молодец! Нет той лошади, которая была бы слишком хороша для вас. Никогда не думал, что женщина может так ездить верхом. Нет, нет, не слезайте, мы поедем потихоньку до карьера. — Он засмеялся. — Боб-то даже чуть-чуть застонал, когда вы стукнули его, вот в самый последний раз. Вы слышали? А как он вдруг уперся ногами в землю, будто наткнулся на каменную стену. Смекалки у него хватает, теперь ему известно, что эта стена всегда будет перед ним, как только он начнет дурить.
Когда вечером они расстались у ворот, где начиналась дорога на Беркли, он свернул к роще и, притаившись за деревьями, смотрел ей вслед, пока она не скрылась из глаз. Потом он поехал в сторону Окленда и, смущенно усмехаясь, пробормотал сквозь зубы:
— Ну, теперь дело за мной. Придется купить этот чертов карьер. Иначе как я объясню ей, зачем я шляюсь по этим горам?
Но надобность в этой покупке на время отпала, ибо ближайшее воскресенье он провел в одиночестве. Дид Мэсон не выехала на дорогу из Беркли; то же повторилось и через неделю. Харниш был вне себя от тоски и досады, но в конторе и виду не подавал. Он не замечал никакой перемены в Дид и сам старался держаться с ней по-прежнему. Занятия в конторе шли своим заведенным порядком, но теперь Харниша этот порядок доводил до бешенства. Все существо его восставало против правила, которое запрещает человеку вести себя со своей стенографисткой так, как любому мужчине разрешено вести себя с любой женщиной. «На кой черт тогда миллионы?» — вопросил он однажды, обращаясь к календарю на письменном столе, после того как Дид, кончив стенографировать, вышла из кабинета.
К концу третьей недели, предчувствуя, что его ждет еще одно тоскливое воскресенье, Харниш не выдержал и заговорил с ней. Со свойственной ему прямотой и стремительностью он без обиняков приступил к делу. Когда Дид, кончив работу, собирала свои блокноты и карандаши, он сказал:
— Подождите минуточку, мисс Мэсон. Надеюсь, вы не обидитесь, если я честно скажу, что у меня на душе. Я всегда считал вас девушкой умной, и, думается мне, вы не рассердитесь на мои слова. Вы давно работаете в моей конторе, уже несколько лет. И вы знаете, я всегда обращался с вами по-хорошему, по-честному. Я ни разу, как говорится, не позволил себе чего-нибудь. Именно оттого, что вы у меня служите, я… я очень остерегался, больше, чем если бы вы у меня не служили… ну, вы понимаете. Но ведь я все-таки живой человек. Я очень одинок… только не подумайте, что я говорю это, чтобы разжалобить вас. Просто я хочу объяснить вам, чем для меня были наши две прогулки. А теперь позвольте мне спросить вас, почему вы не катались ни в прошлое, ни в позапрошлое воскресенье?
Он умолк, дожидаясь ее ответа. Ему было очень неловко, его бросило в жар, испарина бусинками выступила на лбу. Она не сразу ответила, и он, подойдя к окну, приподнял стекло повыше.
— Я каталась, — сказала она, — но в другой стороне.
— Почему не… — Он оборвал на полуслове, не зная, как закончить вопрос. — Скажите мне прямо, в чем дело, так же, как сказал я. Почему вы не поехали в Пиедмонтские горы? Я повсюду искал вас.
— Вот именно потому. — Она с улыбкой посмотрела ему прямо в глаза, потом потупилась. — Вы же сами понимаете, мистер Харниш.
Он уныло покачал головой.
— И понимаю и нет. Не привык я еще ко всяким городским выкрутасам. Я знаю, что есть вещи, которых делать нельзя. Ну и пусть, пока мне не хочется их делать.
— А когда хочется? — быстро спросила она.
— Тогда я их делаю. — На его лице с плотно сжатыми губами мелькнуло жесткое, упрямое выражение, но он тут же поспешил оговориться: — Не всегда, конечно. Но если ничего плохого не делаешь, никому не вредишь — вот как наши прогулки, — то это уж просто чепуха.
Она медлила с ответом, вертя в руках карандаш, видимо, обдумывая, что ему сказать. Он молча ждал.
— Наши прогулки, — начала она, — могут вызвать нарекания. Подумайте сами. Вы же знаете, как люди рассуждают. Вы — мистер Харниш, миллионер…
— Биржевой игрок, — с горечью добавил он.
Она кивнула, соглашаясь с этим нелестным определением, и продолжала:
— Я стенографистка в вашей конторе…
— Вы в тысячу раз лучше меня, — попытался он прервать ее, но она не дала ему договорить.
— Я не это хочу сказать. Все очень просто и ясно, и таких случаев сколько угодно. Я ваша служащая. И дело не в том, что думаете вы или я, а в том, что подумают о нас. И мне незачем объяснять вам. Вы сами отлично это понимаете.
Она говорила бесстрастным, деловитым тоном, но от Харниша не укрылось, что щеки у нее горят лихорадочным румянцем и что она немного задыхается от волнения.
— Очень сожалею, что напугал вас и вы из-за меня бросили любимые места для прогулок, — невпопад проговорил он.
— Вовсе вы меня не напугали, — с живостью возразила она. — Я не школьница. Я давно уже сама о себе забочусь и никакого страха не испытываю. Мы с вами провели два воскресенья, и могу вас заверить, что я не боялась ни вас, ни Боба. Не об этом речь. Я отлично могу сама о себе позаботиться. Но люди непременно тоже хотят проявить заботу, вот в чем беда! Что скажут люди обо мне, если я каждое воскресенье буду кататься по горам с моим патроном? Это нелепо — и все же это так. Никто слова бы не сказал, если бы я ездила с кем-нибудь из сослуживцев, а с вами — нельзя.
— Но никто не знает и знать не должен! — воскликнул он.
— Тем хуже. Не чувствовать за собой никакой вины и прятаться на глухих дорогах, будто у тебя совесть нечиста. Тогда уж лучше прямо и открыто…
— Позавтракать со мной в будний день, — докончил он, угадав ход ее мыслей.
Она кивнула.
— Это не совсем то, что я хотела сказать, но более или менее. Я предпочла бы действовать в открытую, и пусть все об этом знают, чем прятаться с риском быть уличенной. Вы только не подумайте, что я жду приглашения на завтрак, — добавила она с улыбкой, — но вы понимаете, что я имею в виду.
— Тогда почему же вы не хотите ездить со мной в горы, не скрываясь? — спросил он.
Она покачала головой, и Харнишу показалось, что на ее лице мелькнула едва уловимая тень сожаления. Внезапно его охватил панический страх потерять ее.
— Послушайте, мисс Мэсон. Я знаю, вы не любите разговоров о личных делах в конторе. И я не люблю. Это все то же: не полагается говорить со своей стенографисткой ми о чем, кроме как о работе. Давайте встретимся в воскресенье, переговорим как следует и что-нибудь придумаем. В горах мы можем разговаривать не только о делах конторы. Вы, надеюсь, достаточно хорошо знаете меня. Я человек прямой. Я всей душой уважаю вас и… и все такое… я… — Он умолк, и рука, которой он опирался на письменный стол, заметно дрожала. С трудом овладев собой, он продолжал: — Я очень хочу этой встречи, больше всего на свете. Я… я не знаю, как вам объяснить, но это так, вот и все. Согласны? Встретимся в воскресенье? Завтра?
