Читаем без скачивания Оружейник. Винтовки для Петра Первого - Константин Радов

Нас погубил один из «вздохов Зефира», как изволил именовать сии дуновения Савелий. Обвисшие, как старческая плоть, паруса турка на минуту вспомнили молодость и наполнились жизнью, чтобы обречь атакующих на смерть. Без хода, без руля, повинуясь лишь хитрому искусству обуздания воздуха, фок-мачта и бизань потянули корабль одна вправо, другая влево, разворачивая в нашу сторону изготовленным к стрельбе правым бортом. Ничем было не спастись. И если матросы верхней палубы имели полные руки дела в борьбе с пожаром, нижним он не помешал дать полновесный залп.

Брызнули во все стороны щепки и человеческая кровь. Я больно ударился о палубу и с трудом поднялся на четвереньки. Рядом, где стоял капитан, – кровавое месиво, какое остается от убитых тяжелым ядром. Секунды назад это был умный и веселый товарищ. Приходя в себя, выпрямился. Вроде цел. Только по скуле приложило и разорвало щеку – наверно, обломком дерева. Сколько ж можно, опять по голове! Галера гибнет. Кровавые борозды с обрывками человеческих тел, как от гигантских когтей, процарапаны через всю палубу, живые солдаты с ужасом озираются вокруг. Погонное орудие на баке сбито, приготовленные каркасы охвачены огнем: зажигательные снаряды на судне – палка о двух концах. Гасить бесполезно и незачем, сейчас нас добьют. Не убежать.

Выхватываю шпагу, сталь блестит под полуденным солнцем:

– Слушай меня! Все на весла!

Самые крепкие духом приходят в себя. Спихивают со скамьи останки погибших товарищей и берутся за весло. Других приводит в чувство удар кулаком или шпагой плашмя. Унтер-офицеры вспомнили о своей должности и помогают:

– Весла на воду! Сержант, управляй! Впер-р-ред!

Гребцы, привыкшие за время похода, сами ловят ритм, и горящее судно набирает ход, нацеливаясь в близкого неприятеля. Еще залп, с тридцати шагов, губит половину уцелевших; из ружей и пистолетов по нам тоже стреляют, но инерция уже неумолима. Пламя, буйно гуляющее на баке, тянется языками в сторону корабля, как зверь, алчущий новой пищи. Под баковой палубой полно неиспользованных бомб и каркасов, скоро их черед.

– Все за борт! И помоги вам Господь!

Оставшиеся в живых солдаты прыгают с обреченного брандера, плывут саженками в стороны. Пора и мне. Скидываю башмаки, отталкиваюсь от резной кормы как можно сильнее. Ныряю рыбкой, плыву под водой сколько дыхания хватает. Несколько глотков воздуха – и опять вниз…

…Удар, словно кувалдой, по ушам. Даже тут становится светло. Ухожу глубже: сейчас будут падать обломки. Когда силы кончаются, выныриваю. Рангоут корабля пылает, как сосны в лесной пожар, огонь ползет по просмоленному борту. Мы победили! Теперь остается спастись. Беру направление на ближайшее из уцелевших суденышек – это канонерка, продолжающая размеренно посылать бомбы в горящий корабль. Босой и мокрый, с разодранной щекой, переваливаюсь через борт, приказываю прекратить огонь и начать подбирать людей.

Погибла не только моя галера – половина канонерок разбиты. У них нет другой защиты, кроме малого размера: но если уж попадут, лодке конец. К счастью, люди в большинстве уцелели и барахтаются, держась за плавающие весла и обломки. Предоставив их другим судам, подхожу к пылающему исполину и вытаскиваю тех, кто был со мной. Их чудовищно мало: из ста с лишним человек не уцелело и десятка, большинство ранены. Гребцы помогают выбраться еще одному, но это турок, он бухается на колени, кланяясь и лопоча что-то просительно. Жить, наверно, хочет. Еще несколько рук хватаются за планширь. В воде кругом множество бритых голов, ежесекундно фигуры в широких одеждах бросаются с погибающего корабля.

– Не пускать! Они нас утопят. Этот пусть живет, сгодится для допроса.

Приклады и весла лупят по пальцам и по головам, лодка с трудом выбирается из этого супа с человечиной. Вода красна: кровь или отражение пламени? Распоряжаюсь прибавить ходу. Чувствую, что до крюйт-камеры недолго осталось.

Через полчаса наш караван невозбранно проходит мимо догорающих останков: здесь слишком мелко, чтобы корабль затонул, и то, что не разметал взрыв, торчит на фарватере. С обоих берегов стреляют, но скорее для выражения чувств канониров. Траектория слишком крутая, ядро не рикошетирует, а сразу булькает в воду. На две версты имеет смысл вести огонь только при бомбардировке города, по любой другой цели – стоимость сожженного пороха превзойдет нанесенный врагу ущерб. Турецкие галеры прижимаются к береговым батареям Очакова, не осмеливаясь вступить в бой после того, что наблюдали. Вражеские матросы в длинных рубахах еще плавают вокруг, но их мало осталось. Невместно людям, связавшим свою жизнь с морем, тонуть летом, в штиль и в виду берегов. По-моему, они обязаны спастись сами. Если не могут – я не виноват.

Допрос пленного турка показал, что не коварство неприятеля, а вероломство фортуны стало причиной наших бед. «Воин пророка», как назывался корабль, всего-навсего перевозил из столичного арсенала в Очаков тяжелые пушки взамен захваченных нами у руин Кызыкермана: такой груз нельзя поручить какому-нибудь неверному греку на гнилой шаланде. Мехмет-паша (не тот, что командовал на Пруте и был удавлен в ссылке, а его тезоименец, очаковский комендант) воспользовался оказией, чтобы преградить нам путь. Только боль в зашитой щеке не пустила на мое лицо улыбку, когда я узнал, что на момент боя добрая половина груза оставалась в трюме. Теперь шансы турок провести в нынешнюю кампанию хоть одну успешную осаду равнялись нулю.

Позже открылись и другие благоприятные следствия сего похода. Не знаю, облегчило ли это жизнь командору Бэкему, но из керченской эскадры четыре или пять кораблей ушли в Очаков, где и остались. Такое разделение сил было благим знаком и давало нам надежду, хотя слабую, когда-нибудь добиться перевеса в Азовском море.

Выход из днепровского устья стал невозможен – но я заранее знал, что у меня только одна попытка. Невещественным, но важным результатом оказалась рознь, посеянная между крымской знатью и султанским престолом. Майская засуха, вызвавшая неурожай на Украине, еще сильнее поразила Крым, и необходимость кормить пятидесятитысячную турецкую армию рождала ропот среди оголодавших татар. Разорение Гезлева подлило масла в огонь: пошли разговоры, дескать турки нас объели, а защитить от русских не могут. Авторитет хана пошатнулся, его воинственная позиция уже не находила всеобщей поддержки.

Последним делом, совершенным на обратном пути, стало превратившееся в регулярную повинность здешних полков разорение Сечи Запорожской. Правда, большинство изменников вместе с атаманом Гордиенко два года как переселились в Буджак, ближе к Дунаю. Но горстка самых упрямых осталась на Днепре, в низовьях, близ Олешковских песков: они-то и сражались с нами у острова Томаковка. Страдая от воспаления и не ожидая серьезного боя, послал я полковника Юрьева захватывать лодки и жечь брошенные обитателями курени, что он и исполнил с исчерпывающей аккуратностью. После сего, третьего подряд, разорения, Сечь в этих краях более не возобновлялась. В дальнейших кампаниях союзные туркам запорожцы не показали никакого действия.

Пришедши в Каменный Затон, вновь укрепленный (даже лучше прежнего) руками солдат апраксинского корпуса, я нашел там приказ Бутурлина немедленно по получении сего прибыть в Богородицк, где все командование корпуса находилось. Разместив людей в недостроенных мазанковых казармах и поручив их старшему по службе полковнику, вместе с белоцерковскими казаками прошел снизу вверх пороги и явился к генералу с рапортом. Он благосклонно выслушал рассказ о крымских приключениях и повернулся в сторону, где на стульях в уголке скромно сидели незнакомый мне гвардейский офицер и какой-то статский приказного вида.

– Прошу вас, господа.

– Генерал-пленипотенциар-кригс-комиссара Якова Федоровича Долгорукова приказом определено мне, капитану Немирову, и авдитору Жохову ревизовать казенные суммы, отпущенные на провиантское довольствие войск, состоящих в команде бригадира Читтанова. Соблаговолите, господин бригадир, представить отчеты и дать объяснения.

Физиогномия моя представляла, должно быть, весьма живописное зрелище. Черно-синяя опухоль под глазом, как у неудачливого кулачного бойца, еще не исчезла, а только пошла зеленоватыми разводами; щека перевязана платком со спиртовым компрессом, распространяющим аромат винной лавки; и на фоне сего великолепия – глаза деревенского дурачка, которому злые мальчишки дали крепкий пинок по заднице, а сами спрятались. Поскольку, при нерегулярном поступлении денег, приходилось заимствовать на провиант средства от крепостного строительства и возвращать по мере поступления, строительные дела тоже попадали в ревизию. Наконец любезные гости попросили предоставить им опись моего собственного имущества.

На этом я очнулся и с елейной вежливостью предложил уважаемым ревизорам проследовать в мои апартаменты, где подвести итог богатству будет, без сомнения, сподручнее. Озираясь в поисках несуществующего комендантского дома, они прошли за мной в артиллерийские мастерские. Там сторож отворил каморку, где я имел обыкновение спать, находясь в Богородицке. Из-под нар появились матросский сундучок с книгами и ящик со слесарными инструментами.