Хорошо. А ещё тётя Лена заходила недавно.
— Какая тётя Лена?
— Да вот эта же, — Лиза ещё раз ткнула пальцем в дом Черницкой. — Докторша. Спрашивала тебя, сказала, может, сама ещё раз завтра зайдёт. Очень волновалась.
— Она доктор, ей положено, — Сергей потрепал девочку по волосам, — нам волноваться нечего. А то сны будут сниться неправильные.
— Сне всегда снятся правильные, когда я радио на ночь слушаю, — девочка хитро прищурилась.
В воскресенье с утра, когда Травин бортовал колесо мотоцикла, Лиза заглянула в холодную часть избы.
— К тебе какой-то дяденька пришёл, — сказала она.
Когда Травин вышел, кое-как отчистив руки, дяденьки и след простыл. На столе лежала карточка, на которой был запечатлён фотографический салон на улице Калинина с двумя полуголыми женщинами возле входа и рекламной надписью, а на обратной стороне стояло время — 10-00.
Хозяин фотоателье, пожилой армянин, едва взглянул на карточку и молча проводил Травина в заднюю комнату, там, за застеленным клеёнкой столом, сидели двое, молодой и пожилой. Молодого Сергей знал — Михаил Меерсон, заместитель управляющего госбанка, они вместе на охоту ходили несколько раз, а вот пожилого мужчину, худощавого, невысокого, с пронзительным взглядом через очки, видел впервые.
Незнакомец показал рукой на свободный стул, дождался, когда Сергей усядется.
— Сразу перейдём к делу, — сказал он, достал книжечку, показал Травину, — начальник экотдела оперсектора ГПУ Меркулов Александр Игнатьевич. С товарищем Меерсоном вы знакомы, он мне как раз тут про ваши охотничьи подвиги рассказывал. Михаил Григорьевич у нас специалист не только по тетеревам и рябчикам, но и по денежным купюрам.
На столе появилась ассигнация. Травин усмехнулся, достал такую же. А потом ещё одну, и ещё. С каждой новой бумажкой Меерсон возбуждался всё сильнее, при виде четвёртой даже руками всплеснул. Он хотел было что-то сказать, но Меркулов его остановил.
— Это всё, — сказал Сергей.
— Где вы их нашли?
— Столовая артели инвалидов около вокзала, — не стал скрывать Травин, — которая на самом деле кабак нэпманский. Подвал у них, там и отыскал.
— Может, выскажете свои соображения? — Меркулов улыбнулся, словно его не интересовало, какого чёрта начальника почты понесло в подвал столовой.
Сергей взял один кредитный билет, достал из портмоне червонец, положил на него. Советский дензнак размером был поменьше на два-три сантиметра.
— Смотрите, бумага у этих денег практически одинаковая, водяных знаков нет, как и у новых советских червонцев, я проверил, если мы банкноту обрежем, а потом смоем краску, ну или наоборот, получится аккурат заготовка. Нужен растворитель, я ещё думал, чем в том месте пахло, видимо, там они эти бумаги отмачивали, канализация у здания подведена, смывай чего угодно, повозки с едой и напитками постоянно ездят, никаких подозрений лишняя не вызовет. Останется только напечатать, поставить факсимиле и номера, запечатать пачки. А там уже от блинопёка зависит, какой продукт выйдет, попадёт в масть, значит, никто до поры до времени не заметит.
— Всё так? — спросил чекист у Меерсона.
— Да, точно, — тот кивнул, — мы же это обсуждали. Проблема в том, Сергей, что этих денег не существует. Ты в курсе, что творилось в Петрограде в семнадцатом?
По словам банкира, в 1917 году в Петрограде был организован Союз Российских Акционерных Коммерческих Банков, на случай чрезвычайной ситуации он разработал собственные кредитные билеты, их планировалось ввести в обращение в конце года. Денежные знаки на сумму в пятьдесят миллионов рублей были отпечатаны в типографии Вильборга. После того, как власть перешла к Советам, и банки были национализированы, все билеты вывезли в Псков и уничтожили, а неиспользованный материал остался на складе Управления фабрик заготовления государственных бумаг
— Значит, потенциально могли существовать два миллиона таких бумажек? — уточнил Травин.
— Меньше, — сказал Меркулов. — Там ведь и других номиналов банкноты существовали. Но если заместо них печатали червонцы, то на десять миллионов рублей мы имеем фальшивок. А это пятьсот пудов золота, не так ли, гражданин Меерсон?
Замдиректора поёжился.
— Согласен, — произнёс он тусклым голосом, — бумага та же самая, её израсходовали в 1927-м полностью, червонцев выпустили на четыреста миллионов рублей. У меня с раннего утра кассиры сидят, ищут фальшивки, но ничего пока не обнаружили. Какие десять миллионов? Да и не может быть подделок такого качества, там же факсимильные подписи, номера стоят, а серии должны соответствовать, с обычной банкноты клише не сделать, там дефекты всякие, которые будут одинаковые на всех фальшивках. Но если им даже это удалось, представьте, бумажку надо взять, отмыть, потом обрезать, отпечатать, и так миллион раз. Это огромный труд, товарищ Меркулов. Если их и ввезли, то готовые, зачем им здесь-то хлопотать?
— Думаю, кое-что уничтожили для галочки, — предположил Сергей, — а остальное здесь оставили, припрятали до лучших времён, а ну как власть переменится. В восемнадцатом здесь немцы были, в девятнадцатом эстонцы, в общем, возможностей перетащить на ту сторону хоть отбавляй, но потом границу хоть кое-как, а перекрыли. Значит, недавно бумажки нашли, раньше, я слышал, тут только ленивый не мог что-то провезти. А теперь тащить через границу хлопотно, попадёшься — пропали денежки, проще сюда оборудование принять да краску, к фальшивкам это не приведёт, даже если контрабанду накроют.
— Интересный взгляд на вещи, — Меркулов нахмурился. — Вы, товарищ Травин, это так рассказываете, будто сами участвовали.
— С такими деньгами, стал бы я начальником почтамта работать, да в избе жить, — Сергей усмехнулся. — Ну что, товарищ начальник экономического отдела, я могу быть свободен?
— Нет, а вот товарищ Меерсон может идти.
Замдиректора тяжело поднялся.
— Это катастрофа, — подавленно произнёс он.
— Вечером жду отчёт, — кивнул Меркулов. — Что найдёте, сразу ко мне. И чтоб никто ни слова.
Меерсон вышел, чекист посмотрел на Травина.
— Черницкая сдала? — спросил тот.
— Скрывать не буду, Елена Михайловна — наш секретный сотрудник, так же, как и вы с этого момента.
Сергей поморщился. То, что он спал с сотрудником ГПУ, Сергея не волновало, а вот то, что этот сотрудник на него доносил — очень даже. Слово «сексот» в конце 20-х годов уничижительного оттенка не носило, хоть и напоминало о царской охранке.
— Я своего согласия пока не давал, — сказал он.
— Так чего медлить, — Меркулов положил на стол портфель, достал картонную папку, раскрыл. — Травин Сергей Олегович, из
