тяжелее, руки все настойчивей, а объятия все грубее.
И я все дурнее и дурнее…
Гореть мне… Ох, гореть…
— Бля-а-а… — чей-то тихий, но очень злобный голос резонирует с нашим уже совместным, одним на троих, дыханием, заставляя замереть. Всех.
Я открываю глаза, с трудом фокусируясь на происходящем…
И вскрикиваю в ужасе, обнаружив себя, практически висящей на Камне! А рубашка моя, строгая, на все пуговицы до того застегнутая, теперь распахнута на груди! И лапы Лиса, татуированные, наглые, хищные лапы, лежат на голом животе! Очень по-собственнически лежат!
И ремень у джинсов расстегнут!
И сумка валяется, брошенная, и из нее вывалились тетради с лекциями! И ручки раскатились по всей рекреации.
Одна из них, моя любимая, дорогая очень, сиротливо лежит… прямо у понтовых кроссовок Тошки!
Сам Тошка, переборов первое ошеломление, теперь стоит, бледный до синевы, и сурово, злобно сжимает губы.
От его взгляда, в котором все сильнее и сильнее набирает обороты возмущенное презрение, мне становится физически больно.
Я как-то сразу, в одно мгновение осознаю, как со стороны выглядит представшая перед Тошкой картина. Насколько это пошло, дико, развратно! Жутко!
И что ему теперь даже придумывать ничего не потребуется! Все, что он ни скажет, все, что он только ни насочиняет, не будет даже на десять процентов таким безумным, как то, что сейчас чуть было не произошло!
Он же… Боже мой! Он же родителям!..
Осознание ситуации накрывает меня стремительно и, кажется, быстрее, чем Камня с Лисом, судя по всему, серьезно одуревших от полученной возможности и предвкушения того, что будет дальше.
Издав какой-то, даже для самой себя непонятный и глупый писк, я ужом выворачиваюсь из жестких горячих лап парней и бегу прочь из рекреации. В туалет.
Как в школе, неловко и по-детски ища там защиту от всех проблем.
Вслед мне летит возмущенный мат Камня и окрик Лиса:
— Малыш, все в порядке, стой!
Ага, блин! В порядке! Совсем в порядке!
В туалете, слава богу, находящемся неподалеку, я, судорожно пометавшись, в итоге торможу перед зеркалом.
И не узнаю сумасшедшую краснолицую девушку, испуганно взирающую на меня оттуда.
Даже по щекам провожу пальцами, не веря увиденному.
У меня никогда не было настолько безумного взгляда. И настолько красных распухших губ. И пятна не шее, красные тоже… Ох…
И у лифчика бретель оторвана… Кто? Когда? Как я это вообще?..
Пуговицы… Целые, спасибо тебе, Господи, за милости твои…
Хотя, явно не мне, грешнице, поминать Создателя, даже в мыслях своих…
Кое-как приладив бретель лифчика и застегнувшись на все пуговицы, я подхожу к двери туалета и, замерев, тревожно вслушиваюсь в голоса парней, доносящиеся из рекреации.
В универе тихо, идет пара, и любой звук отчетлив, даже если его намеренно приглушают.
— Вы… Вы, бляди… — тихий, убитый, вообще не похожий на обычный тон и голос моего бывшего друга Тошки, шепот.
— Ты, Весик, охуел. — А вот Лис вполне узнаваем. Язвительный, спокойный. Все ему нипочем!
— Это вы! Вы! — пронзительно срывается с шепота Тошка.
— Завали, — жестко роняет Камень. — И забудь обо всем, что тут видел. Я тебе второй раз повторяю, Вес. Сам знаешь, я редко так делаю. Тебе исключение.
— Хотя нихуя не заслужил, — в голосе Лиса все больше язвительной усмешки, — после того, что ты трепал…
— Бля-а-а… — в голосе Тошки мучение и обида, — да как вы вообще?.. Она же… Бля-а-а… Она же моя. Моя! Моя!
Я вздрагиваю от пронзительного отчаяния в его тоне. Никогда Тошка так не говорил. И мне снова невероятно странно и обидно понимать, что мой друг детства — вообще не друг, оказывается. И не был им никогда. Надо же, давно, казалось бы, отпустила, пережила предательство, а сейчас… Все равно плохо мне. И в том числе из-за этого горя в его голосе.
Он ведь, несмотря на свое предательство, не чужой человек для меня. И его несчастье отдается в сердце, хоть и невольно.
И мне бы обидеться, мне бы задуматься, с чего это я вдруг стала его? Когда? Но почему-то не об этом вообще думаю. И не за это переживаю.
— Не твоя. — Обрубает начавшуюся истерику Камень. — Моя.
— Моя, — тут же вступает в разговор Лис, поправляя соперника.
— Что, суки, не поделили еще? — в голове Тошки прорывается дикая злоба и зависть, — успели выебать ее? Кто первый?
— Не твое дело, извращенец, — усмехается Лис, — тебе даже посмотреть не светит.
— Суки, какие же вы суки… Я же просил… Я же говорил с вами…
— И пиздел дальше, чем видел, — тут же корректирует Лис, — про жениха, про то, что давалка она знатная… Сука, до сих пор завожусь, стоит вспомнить! Если бы не ты, говна кусок, я бы себя не вел так по-уродски! И все вообще по-другому было бы!
— Рот закрой, — мрачно командует Камень, — а ты, сука, меня понял, да? Трепанешь кому, одной отбитой печенью не обойдешься.
— Да пошел ты нахер! — с досадой рычит Тошка и тут же охает болезненно. Затем слышится звук падения чего-то тяжелого.
Я вздрагиваю, сжимаю руки в волнении, и, не выдержав, выбегаю из туалета.
Притормаживаю, охватывая взглядом всю картину целиком: Тошка лежит на полу, сжавшись, а Лис с Камнем стоят над ним и, не обращая внимания на его мучительные, полные боли стоны, ругаются!
— Вот вечно ты не контролируешь себя нихера! — злится Лис, — нам с ним договориться надо, а не больничную койку уложить!
— Одно другому не помешает…
Правда, увидев меня, парни тут же замолкают и синхронно принимаются сканировать своими горячими взглядами.
— Малыш… — расплывается в улыбке Лис, а Камень, ревниво покосившись на соперника, делает шаг в мою сторону.
Но я, нахмурившись, иду к Тошке, опускаюсь рядом на колени и, игнорируя бубнеж:
— Малыш, похер на него, урода…
— Маленькая, встань с пола, холодно, иди сюда…
Осторожно касаюсь плеча Тошки:
— Тебе врача, может, Тош?
Но мой бывший друг детства, чуть разогнувшись и повернув ко мне ненавидящий взгляд налитых кровью глаз, цедит презрительно:
— Пошла нахер, давалка. Че, в два хера понравилось?
Я отшатываюсь от этих грязных слов, словно от пощечины, на глазах слезы выступают!
А Тошка наблюдает за произведенным эффектом с видимым наслаждением и явно собирается еще что-то сказать, наверняка, чтоб добить меня окончательно, но не успевает.
Светлой яростной молнией к нему бросается Лис, а я взлетаю вверх и оказываюсь в руках Камня.
Он насильно отворачивает меня от Тошки, сжимает так, чтоб не видела ничего и не слышала, кроме тяжелых ударов его сердца в мощной, спокойно поднимающейся и опускающейся груди.
— Не смотри, маленькая, — гудение его
