Читаем без скачивания Римская рулетка - Игорь Чубаха

– Итак! – торжественно проговорила тренерша, поднимая меч. – Сейчас это оружие, оскверненное прикосновением грязного мужлана…

– Почему грязного? – возразил скукожившийся на каменном полу Андрей, не отнимая ладоней от лица. – Почему мужлана? Мой патрицианский род насчитывает тридцать три колена от последнего дня Помпеи.

Как он и ожидал, тренерша сбилась…

– Сейчас это оружие, – начала она заново, – оскверненное посягательством пришлого чужака, будет очищено в его горячей крови!

Андрей хотел было уже сослаться на свое хладнокровие, но тут в разговор вступила рыжая весталка:

– Вы посмотрите, что у него в кармане было!

Девушки немедленно сгрудились вокруг нее. Так старшеклассницы мгновенно прекращают слушать классную руководительницу, как только с задней парты слышится шепот: «Ой, девочки, я такую помаду купила!»

Андрей попытался припомнить содержимое своих карманов. Вроде ни румян, ни туши для бровей он с собой в тюрьму не захватил. Ах да, была там железяка, которую он хотел в случае чего использовать как свинчатку.

– Слушай, откуда это у тебя? – Подбежав к приготовленному на заклание лейтенанту, весталка села рядом на корточки и потрясла за плечо.

Андрей осторожно открыл глаза. В руке рыжая девица держала тот самый страхолюдный чугунный фаллос с ушами, который нашелся в сундуке, закопанном в подвале казино. При этом вид у подруги был совершенно детсадовский, будто у ребенка, обретшего утраченного плюшевого покемона.

– Я… там… живу… – прошепелявил разбитыми губами Андрей.

– Да ты че?! – не поверила блондинка, та самая, что начинала погоню по катакомбам. – Слушай, а что там сейчас, казарма? Нам говорили, что грязные мужики устроили там казарму.

– Там сейчас игорный дом, – с некоторым трудом ответил бывший его управляющий. – Мы постарались сохранить исторический облик: и ягуаров, и фрески, и клепсидру поставили, а этих членов в подвале там – сколько вашей душе угодно, и если здесь есть выход в катакомбы…

– Это не члены! – обиженно прижала ушастую фитюльку к обнаженной груди весталка. – Это, между прочим, Приап, такой древний божок. У нас у каждой был Приап, мы с ними играли.

– Полный подвал Приапов, – заверил Андрей, осторожно оглядывая юные конопатые, с белесыми ресницами и подростковыми прыщами мордашки, со всех сторон с интересом тянущиеся поглядеть на человека с поверхности. – Отведите меня туда, хватит на всех.

– Так, я чего-то не поняла, – нервно перебила тренерша, пытаясь протиснуться к Андрею с мечом в руке. – Мы его четвертовать собираемся сегодня, или как?

– Ну-у! – капризным хором заныли сорок три девичьи глотки. Можно было подумать, что их зовут ужинать во время дискотеки.

– Четвертовать его мы не будем!

Откуда– то сверху упал луч утреннего света. Один-единственный луч, но когда светит настоящее солнце, даже самые черные и шероховатые поверхности не смеют не отразить животворные стрелы Благодатного Гелиоса. Поэтому даже в самом темном подвале на секунду становится чуть светлее, и если вы в этот момент заряжали фотоаппарат, можете смело выбрасывать кассету с пленкой.

По раздвижному металлическому трапу, спускавшемуся сверху совершенно бесшумно, в катакомбы опускалась прекрасная Феминистия, в девичестве Пульхерия. За голенищем у нее поблескивал стилет, а в глазах играли те отблески, на которые щедро адское пламя. Она всегда так выглядела после убийства, но даже в эти минуты не теряла головы.

– Этого вы четвертовать не будете! – тоном приказа повторила она. – Потому что этот нам еще очень понадобится!

– Почему женщины? – говорила Пульхерия сидящему по левую руку от нее Андрею.

По правую находилась тренерша, не сводящая с лейтенанта недоброго взгляда. Она шмыгала носом и явно не забыла позорный удар между лопаток. Хорошо, в следующий раз я тебя зарежу, взглядом ответил Теменев.

– Почему в политической борьбе сделана ставка на специально подготовленных женщин? Это же элементарно.

– Hoc est simplicissimum[31], – кивнул Андрей. – Женщины не интересуются политикой.

– Неплохо, – похвалила прекрасная матрона, – кроме того, женщина хладнокровна и безжалостна, неутомима и неподкупна, не подвержена пьянству и азарту.

– Шея ее подобна лебединой, запястья ее, как драгоценные лотосы, – подхватил Андрей, морщась от боли в губах. Все пили напиток, заваренный из коры драцены, сладковатый и безбожно горячий, блюдец не было, приходилось дуть. – Просто песнь песней какая-то. Вас, часом, не царь Соломон нанимал?

– Стоит мужчине понять, что он кому-то нужен, – учительским голосом заметила Феминистия, – как он начинает на глазах наглеть. – Она резко замахнулась, и Андрей инстинктивно прикрыл руками низ живота. – Вот видишь? Тебя даже ненужно бить, достаточно только замахнуться. А женщина другая. Женщина знает и любит боль.

Весталка, звавшая на помощь в спальном корпусе, многозначительно и едко усмехнулась. Рыжая весталка вообще не слушала беседу, прихлебывала драценный чай и баюкала укутанного в тряпицу Приапа.

– Идеология феминизма, – подув лишний раз на содержимое чашки, парировал Андрей, – как и любая идеология, признак слабости. Когда человек не чувствует себя в порядке, он придумывает множество оснований для этого и обязательно находит сволочей, у которых между ног не то, что должно там быть, которые тупые, немытые, убогие, но почему-то захватили весь мир и еще имеют наглость приветливо улыбаться.

– Хочешь, – Пульхерия сделала многозначительную паузу, как ее зачастую позволяют себе женщины всех времен, уверенные в собственной внешней привлекательности, – хочешь, я расскажу тебе одну древнюю притчу? Каждый народ пересказывает ее на свой лад, но смысл ее от этого не меняется.

– Валяй, – разрешил Андрей. Напиток оказался не так противен, как мог бы. Во всяком случае, он согревал и даже несколько бодрил.

– Когда-то в одном древнем и славном городе, – нараспев начала Феминистия, лукаво поглядывая на слушательниц, – судили одну женщину. Может быть, она зарубила своего мужа, может быть – отравила или просто оказалась неверна, это неважно. Имеет значение лишь то, что по законам славного города за преступление, которое она совершила, ее надлежало предать смерти, жестокой и мучительной. Нет, – Феминистия улыбнулась, уловив некоторое оживление в рядах слушателей, – ее не должны были колесовать или четвертовать. Будучи признанной виновной в проступке, ей следовало снять одежду, не оставив на себе ничего, и пройти через весь город, с тем чтобы каждый житель кинул в женщину камень, предварительно хорошенько ее рассмотрев. История умалчивает, была она молода или стара, безобразна или красива. Но поскольку город был не только славный, но и большой, то до окраины в любом случае дошел бы только посиневший от побоев изуродованный полутруп, и мудрую, справедливую власть в городе, где правили достойнейшие из мужей, это вполне устраивало.

– Вот сволочи! – выдохнула конопатая блондиночка, допивающая вторую чашку.

Пульхерия бросила на пленника быстрый взгляд. Андрей узнал его – так посматривала единственная женщина, которую он сразу после школы отважился пригласить в кино на эротический триллер. Фильм посмотреть не пришлось: стоило на экране произойти чему-то, на что детей не допускают, следовал быстрый взгляд искоса, в котором читалась оценка: «Ему нравится? Его заводит?» «Вот поди и ответь, заводит ли меня мысль о побитии камнями преступницы из древней притчи, или просто достала меня эта ночь в женской общаге».

– Суд в этом городе, – продолжала Пульхерия, – вершили мудрецы, все до одного, разумеется, мужчины, должно быть почтенные, но уж точно мудрые, знатоки законов и нравственности. Они вовсе не хотели расправы. Более того, законы города представляли суд в виде некоего экзамена. Преступника обычно спрашивали, что он может сказать в свое оправдание, и если он мог логично и последовательно обосновать свои действия, к нему проявляли снисхождение. Если нет – задавали наводящие вопросы. И только если преступник не мог ответить, как он дошел до жизни такой, следовало немедленное наказание.

Весталки больше не болтали, они слушали в оба уха, и, когда их взгляды останавливались на Теменева, он чувствовал, что придет и его черед ответить за несоблюдение странных законов древних городов. Пульхерия держала чашку на отлете, манерно отставив мизинчик. Так и казалось, что она сейчас повернется к телекамере и, прикрывая глаза с каждым открытием рта, скажет: «Свой последний фильм я сняла по своей повести и с собой в главной роли».

– Первый мудрец спросил женщину, за что она погубила своего мужа? Она ответила, что не могла с ним жить. Тогда мудрец спросил, о чем она думала раньше? Женщина подробно объяснила, что раньше она как раз думала, будто сможет жить с мужем, а как только окончательно и бесповоротно поняла, что это не выйдет, приняла меры. Тогда еще кто-то из почтенных отцов города поинтересовался, в чем заключалась невозможность совместного проживания? Женщина ответила, что муж был козел. То есть она наверняка отвечала много и подробно, но общий смысл сводился к этому.