А может прав Виттар, говоря, что в каждой Оден видел ту первую, которая появилась в старом поместье с легкой отцовской руки.
В ней не было ни юности, ни особой красоты, но присутствовала некая тяжеловесная дородность, сперва показавшаяся отвратительной.
— Не нравлюсь? — она ходила медленно, степенно, и широкие юбки колыхались, обнажая белесые щиколотки. — Погоди, еще неделька и тебе все равно будет, кого завалить.
Он тогда плохо понимал, что с ним происходит.
А другие женщины, те, на которых Оден начал засматриваться, вдруг исчезли. Да и вовсе старый дом обезлюдел.
— Так оно безопасней, — толстуха сама готовила, и сама подавала еду, не давая себе труд заботиться такой мелочью, как сервировка. Она и о салфетках порой забывала. — Мало ли, еще порвешь кого невзначай, потом сам жалеть станешь.
— А сама не боишься?
Ему хотелось задеть эту женщину. Напугать. Причинить ей боль. Но она рассмеялась, и голос был хриплым, прокуренным.
— Я с вашим братом обращаться умею. Да и крепкая. Выдержу.
Она не соврала.
И осталась в поместье на месяц, приучая Одена ладить с самим собой, ласковыми уговорами заставляя живое железо отступать, удовлетворяя жадное диковатое любопытство и как-то легко выдерживая весь его подростковый напор.
По прошествии месяца Оден предложил ей остаться.
— Не стоит, — ответила она, скалясь желтоватыми зубами. — Привяжешься еще, потом маяться станешь. Ни пользы в том, ни добра.
Уже потом, подыскивая кого-нибудь для Виттара — не так уж много было тех, кто рисковал связываться с молодыми псами, пусть бы и за хорошую плату — Оден надеялся встретить ту самую женщину. Не для найма, но чтобы убедиться, что с ней все в порядке.
Не получилось.
А может и к лучшему, что не получилось.
Неуместные воспоминания. И Эйо, устроившись на сгибе руки — хоть бы сбегать не пытается — тоже задумалась, но похоже, что нынешние мысли ее не имели ничего общего ни с лагерем, ни с Храмом. Эйо была спокойна, умиротворена и настолько расслаблена, что тянуло повторить эксперимент.
Но спешить не стоило: слишком легко все испортить.
Будет завтра.
И послезавтра.
И целая безумная уйма дней.
Оден сам не заметил, как уснул. Переход был резким, болезненным.
Жар близкого огня. И черная решетка, на которой раскаляются щипцы. Стена с желтым пятном света, прокопченная корона над факелом и знакомый протяжный скрип ворота.
Звенят натянутые до предела сухожилия, но боли нет.
— Я просто решила напомнить, — Королева Мэб восседает на ржавом троне, ощетинившемся шипами. Над головой ее раскрыл объятья железный обруч, в котором зажимали голову. И острые зубья его еще блестят от крови. — А боль… если тебе не хватает…
Она касается когтем металла, и звон возвращает чувствительность, но не голос. Оден кричит, но не произносит ни звука.
— Так лучше. Мы же не хотим никого разбудить, правильно?
Сон. Просто сон.
Изуродованный, рожденный его больным разумом, который выплескивает воспоминания. Разум заставляет тело верить в то, что пыточная вернулась.
И дыба.
Щипцы. Тиски. Ножи. Шипы и иглы.
Аист. Кевтонский крест. Кошачья лапа…
В первый раз ему казалось, что любую боль можно выдержать с честью, но его быстро избавили от иллюзий.
— Какой же ты упрямый, — вздыхает Королева и взмахом руки останавливает палача.
Одену снова позволяют остаться целым. Если вдруг окажется, что палач перестарался — а бывало и такое — за дверью обнаружится доктор. Королева по-своему заботлива.
И вправду не любит игрушки терять.
— Разве это имеет значение? Реальность. Сон. Слишком зыбкая между ними граница. Сейчас для тебя боль реальна, верно? А я могу оставить тебя здесь надолго… навсегда.
— Игра… закончится.
— Сообразительный, — она унимает боль. — Мы оба не хотим, чтобы игра закончилась вот так. Мне будет скучно. Тебе — неприятно.
— Чего ты… хочешь…
— Тебя. Признай, что принадлежишь мне.
— Нет.
Оден жмурится и стискивает зубы, пусть бы и знает, что эту боль невозможно перетерпеть. Но Королева настроена миролюбиво.
— Я просто напоминала, — она оказывается рядом и, наклонившись, заглядывает в глаза. — Чтобы не было между нами недопонимания.
Пыточной больше нет. И подземелья.
Ямы.
Ошейника.
Вновь травяное море спешит припасть к босым ногам Королевы Мэб. И мертвые лозы ее венца вдруг выпускают зеленые листья. Здесь она другая, Королева Грез и Туманов, меняет лица легко, и нынешнее — детское.
Но все равно — ее.
Оден узнает это лицо из тысяч других.
— Скажи, ты ведь не собираешься ее отпускать? — вместо трона — гамак, и босые ступни касаются длинных колосьев. — Ну… потом.
Ей идет лукавая улыбка.
— Ты же к ней привязался, правда? Это так мило… и вот не надо мне говорить, что тебе женщину надо. Надо. И очень конкретную. Другим ведь ты не рассказывал о детских страхах… кстати, дорогой, во сне действительно можно умереть. Уснуть и не проснуться.
Оден уже понял, но он слишком взрослый, чтобы бояться смерти. В мире есть вещи и похуже.
— Так ответь, ты не собираешься отпускать эту девочку?
— Не мне решать.
— А кому?
— Есть род…
— Ты так искренне доказывал, что там она лишняя… тебе ведь хочется, чтобы она оказалась там лишней, правда?
Узкие пальчики королевской ножки зажимают лиловое соцветие и тянут, обрывая мягкие нежные лепестки.
— А даже если нет, то ты договоришься, верно? Вряд ли за нее будут держаться. Уступят… сколько ты готов заплатить?
— Сколько попросят. Что попросят.
Она молчит, смотрит, склонив голову к плечу, и острые колючки терний впиваются в нежную кожу. Кровь королевы красна.
— Я о ней позабочусь.
— Благородный порыв. Только… а если она не захочет, чтобы ты о ней заботился? Что ты будешь делать тогда, Оден?
Она идет по траве, не к нему, а от него, и стебли гнуться под тяжестью королевской длани.
— Или мы оба знаем, что ее мнение не важно? Признай. Ты же привык получать то, чего хочешь… и найдешь слова, чтобы успокоить совесть. Например… например, скажешь себе, что эта девочка не понимает, насколько опасно быть одной в таком ужасном мире. Она ведь слишком юна. Наивна. Она нуждается в защите. В покровителе. В ком-то, кто за нее решит, как ей правильно жить.
Туманы прячутся в сетях травы. Им нельзя верить.
— Хотя… — Королева оборачивается и прижимает палец к губам. — Мы ведь не станем заглядывать так далеко. Возможно, ты еще передумаешь. Мужчины вообще легко меняют решения.
