На пристани во Владивостоке один иностранец пренебрежительно ткнул ногой разорванный мешок, из которого посыпалась фасоль. Должно быть, ее приготовили к погрузке.
- Кому нужна эта дрянь! - сказал он своему спутнику с насмешливым презрением.
"Господи, зачем отняли и за гроши продают, когда своим есть нечего?" подумала я с тоской.
Эти сытые, чистые, бритые и самоуверенные люди казались чуждыми, чужими, а вот на станциях, в порту - рваные, грязные, с привычной покорностью все переносящие - были свои.
Куда ж я еду?
* * *
Во Владивостоке все гостиницы были заняты.
- Где же ночевать?
Советские представители пожимали плечами.
- Ничего не можем сделать, товарищи, переночуйте на станции.
- Но как же это можно? Мы страшно устали от путешествия, 9 дней в вагоне, и... с нами девочка*. Дайте хоть какой-нибудь номер.
Но все свободные комнаты были предоставлены иностранцам, частных гостиниц не было, все национализированы, и мы не знали, что нам делать.
Наконец, после того как я несколько раз показывала наши служебные командировки, грозила товарищам Кремлем и всеми московскими комиссарами, нам отвели крошечный грязный номер с двумя кроватями, испорченным умывальником, у которого не действовала педаль, и... с клопами.
Найти еду было еще труднее. О русских не заботились. Валюты у нас не было, а что стоили бумажные червонцы? Здесь на границе они нелегально продавались по 2 американских цента за рубль. В довоенное время рубль стоил 50 японских центов.
Но за двенадцать лет мы прошли хорошую школу. Как опытный охотник чует, где водится дичь или рыба, так и мы сразу отыскали на главной улице кондитерскую, где нам подали кофе и булочки. Булочки были очень маленькие, мы попросили еще. Но оказалось, что с каждой чашкой кофе полагалась только одна булочка.
- Так дайте нам шесть чашек кофе.
Обед мы получили по карточкам. Пытались есть, но все трое сейчас же заболели, и те двое с половиной суток, пока мы ждали парохода, мы охотились за едой. В одном месте нашли яйца, по рублю за штуку, в другом копченые селедки, которые трудно было есть без хлеба.
Опять шел дождь. Мое новое непромокаемое пальто, в котором я чувствовала себя такой элегантной, полиняло. Краски потускнели, растеклись зеленовато-лиловыми, оранжевыми разводами.
- Ужасная пища в гостинице, - говорил нам при встрече англичанин, - я совсем болен.
- А ведь вы получаете самое лучшее, - хотела я ему сказать, но сдержалась. Он был чужой, и вся эта огромная страна, которую он только что проехал с запада на восток, - казалась ему последней, грязной, нищей. А разве я могла объяснить ему и разве он поверил бы мне, что когда-то она была другой?
* * *
Наши вещи почти не смотрели. Советский агент был очень занят. Он искал на пароходе русских беглецов.
Маленькие, черненькие, очень ловкие матросы помогли перенести вещи. Пробежал повар в белом колпаке, резко оттенявшем его серо-бронзовое лицо. Он скалил зубы и ужасно был похож на провожавшую нас японочку.
- Неужели уедем?
Я не верила, что мы уедем, до последней минуты. Мне все казалось, что кто-нибудь задержит, арестует.
Нас провели в третий класс. Возвышение, покрытое циновками. Ни коек, ни столов, ни стульев, ничего - гладкий, чистый пол. В углу на полу, поджав под себя ноги, сидел японец. Мы хотели войти, но матрос знаками показал нам, что надо разуться. Мы разулись. Сложили вещи, где была уже навалена груда хороших кожаных чемоданов, и, подумав, тоже сели на пол. Все это было так необыкновенно, так заинтересовало нас, что мы и не заметили, как тронулся пароход. Я спохватилась, когда пристань была уже далеко.
Не было ни сожаления, ни сомнения в душе, когда я взглянула последний раз на то, что было моей родиной.
Качка
Нас позвали завтракать.
- Как? Все это нам? - спросила Туся.
Здесь были и суп, и рыба, и овощи, какое-то сладкое, фрукты, кофе и, главное, сколько угодно хлеба и сахара.
Неужели это пища третьего класса? А может быть, нам капитан прислал завтрак второго? Должно быть, так, потому что рядом с нами сидящий японец ел палочками рис.
Я вынула из чемоданчика корку сухого сыра, который приехал с нами из Москвы, открыла люк и запустила ее в море.
- Рыбам, - сказала Туся. Неприятно все-таки было выбрасывать пищу.
Капитан прислал сказать, что очень жалеет, что на пароходе нет ни одного места второго класса. Он с радостью предложил бы их нам.
Но нам даже нравилась наша гладкая и чистая платформа, мягкие циновки, тихий, но полный достоинства японец в углу со своим рисом и палочками. В первом и втором классах было тесно и душно. Когда стемнело, мы постелили и улеглись спать.
Качало. Но немного. Ощущение блаженства освобождения было настолько радостно и полно, что затушевало все остальное: мысли о необходимости заработка, о 150 долларах, составляющих все наше богатство, о плохой одежде, а главное, о том, что осталось позади.
Я скоро уснула и проснулась от страшного ощущения, что лечу куда-то вниз. Я уцепилась за что-то, но сейчас же почувствовала, что качусь в обратную сторону. Я докатилась до какого-то твердого предмета, стала шарить руками, но, не найдя ничего, за что можно было удержаться, тотчас же опять устремилась в бездну. Спутница моя, видимо, давно уже проснулась и строила баррикады из чемоданов. Ползая на коленях, отгородились тяжелыми связками, корзинами, собрали подушки, одеяла и улеглись. Но вдруг чемоданы заколебались, закачались и покатились вниз, а с чемоданами покатились и мы. Пароход скрипел, накреняясь то на одну, то на другую сторону, все звенело, трещало. Из второго класса слышались стоны, крики, boy1 балансировал между койками со стаканами содовой воды, тазами, лимонами.
Наши чемоданы и связки перепутались с чемоданами иностранцев. Все, догоняя друг друга, скатывалось под гору, неслось куда-то и, ударяясь о стены, стремительно кувыркалось обратно. Большой кожаный чемодан ударил меня по лбу. Я ухватилась за него, думая удержаться, но чемодан дрогнул и устремился вниз, а я за ним. Наконец я забилась за какой-то выступ. Страшно ломило голову. Что-то брызнуло мне в лицо, запахло одеколоном. Надо мной стоял японец.
- Тонем? - спросила я слабо.
- Нет, нет, никакой опасности, - ответил он бодро на ломаном английском языке. - Very solly2. - Японцы выговаривают иногда р как л.
Нас бросало двое суток. День и ночь слились в одно. От неперестающей борьбы и напряжения мускулов болело тело, казалось, что в голове не осталось живого места - все избилось, перевернулось.
Мы больше не радовались хлебу и сахару, boy приносил и уносил еду нетронутой.
Под утро второй ночи стало тише, и мы уснули.
Начало сказки
Сияло прозрачное утро. От искрившейся тысячами серебристо-перламутровых блесток воды слепило глаза. Пароход уверенно и спокойно стоял на якоре, и не верилось, что несколько часов назад море било и швыряло его по волнам, как спичечную коробку. Сновали взад и вперед сердито фыркающие и плюющиеся суетливые катера, в мутной дымке уходящего моря застыли белые трехмачтовые паруса. На море не хотелось смотреть, хотелось туда, на этот высокий, зеленый, крутой берег, где шла новая для нас, незнакомая жизнь чуждых людей.
Это порт Цуруга. На палубе появились важные, точно надутые, японские военные в мундирах цвета хаки, туго перетянутые ремнями, толпились, мешая матросам работать, иностранцы с фотографическими аппаратами и биноклями.
Все люди эти - и моряки, и военные, и иностранные пассажиры, хотя и очень разные - все принадлежали к определенным разрядам людей, признанных и приличных, так или иначе принимающих участие в жизни, но как только мы попытались присоединиться к людям на палубе, я почувствовала, что мы не принадлежим ни к одной из этих групп, мы вне жизни, как будто мы только что вышли из тюрьмы или из сумасшедшего дома. Люди с удивлением осматривали мое полинявшее всеми цветами радуги непромокаемое пальто, мужские башмаки, круглую "поганку" на голове. Я была для них неприемлема. Они же были мне чужды потому, что они не знали того, что знала я.
Это было давно, в 1929 году, но чувство это хотя и сгладилось, но не прошло и, пожалуй, навсегда оставит во мне следы.
Вопросительное недоумение на лицах увеличилось, когда вдруг у парохода зафыркал катер, капитан подошел к нам и указал на японцев в светлых костюмах, улыбающихся и приветливо машущих нам шляпами.
- Это к вам от газет "Токио Ничи-Ничи" и "Осака Майничи". Курода[17]-сан и другие журналисты и фотографы, - сказал капитан.
Защелкали аппараты, посыпались вопросы:
- Вы надолго в Японию? Где и о чем вы намерены читать лекции? Кто это с вами? Ваш друг? Она вам родственница? Нет? А эта хорошенькая девочка, ее дочка? А можно их тоже снять?
