— Благодарю вас, сударь! — восклицает Зинка, пожимая мне руку. — Кинко вполне мог довериться французу. О, я вам так признательна!
Задача моя еще более осложнилась. Как осмелюсь я теперь сказать ей правду?
— И никто больше не догадался, что в ящике сидит мой милый Кинко?
— Никто.
— Что делать, сударь? Мы не богаты. У Кинко не было денег на дорогу, там… в Тифлисе, и у меня их было недостаточно, чтобы ему послать. Как я рада, что все кончилось благополучно! Он хороший обойщик и легко найдет здесь работу. И как только мы будем в состоянии возместить Компании…
— Да… я знаю… знаю…
— Мы поженимся, сударь… Он так любит меня, и, скажу вам по правде, я люблю его нисколько не меньше. Мы познакомились в Париже, а в чужом городе земляки всегда сближаются. И он был так внимателен ко мне… Потом, когда он уехал в Тифлис, я стала зазывать его сюда… Бедный мальчик, воображаю, как ему было плохо в этом ящике…
— Да нет, мадемуазель Зинка, совсем неплохо.
— Ах, с какой радостью я заплачу за доставку моего милого Кинко!
— Да, за доставку… ящика…
— Теперь его уже не могут задержать?
— Нет… и после полудня, без сомнения…
Я решительно не знал, что говорить дальше.
— Сударь, — продолжает Зинка Клорк, — как только будут выполнены все формальности, мы обвенчаемся с Кинко, и я думаю, что не злоупотреблю вашей любезностью, если приглашу вас на свадьбу. Это было бы для нас такой честью…
— Вы приглашаете меня на свадьбу… Да, разумеется, я это уже обещал моему другу Кинко…
Бедняжка! Нельзя больше оставлять ее в заблуждении, надо сказать ей всю правду, как она ни горька.
— Мадемуазель Зинка… Кинко…
— Просил вас предупредить меня о своем приезде?
— Да, мадемуазель… Но вы понимаете… После такого длительного путешествия он очень утомлен.
— Утомлен?
— О, не пугайтесь.
— Уж не болен ли он?
— Да… немного прихворнул.
— Тогда я иду… я должна немедленно увидеть его… Сударь, умоляю вас, проводите меня на вокзал!
— Нет, мадемуазель Зинка, это было бы неосторожно… Вы никуда не должны ехать.
Девушка пристально смотрит мне в глаза.
— Правду, сударь! Говорите только правду! Не скрывайте от меня ничего! Что слиплось с Кинко?
— Сейчас скажу… Я пришел к вам с печальной вестью.
Зинка Клорк готова лишиться чувств. Губы ее дрожат, она с трудом произносит слова.
— Значит, его нашли… все узнали… он в тюрьме…
— Это бы еще ничего… По дороге было крушение…
— Он умер!.. Кинко умер!..
Несчастная Зинка падает на стул — тут я опять употребляю китайский оборот речи — и «слезы льются у нее из глаз, как дождь осенней ночью». Никогда я не видел ничего более грустного. Но нельзя же оставить бедную девушку в таком ужасном состоянии. Сейчас она потеряет сознание… Что делать? Как ей помочь?
— Мадемуазель Зинка… мадемуазель Зинка… — повторяю я.
В эту минуту на улице поднимается сильный шум. Под самым окном слышны крики, возгласы, топот, возня, и среди общего шума выделяется знакомый голос.
Боже! Да это голос Кинко! Я не ошибаюсь! Я узнаю его!
Возможно ли это? Уж не рехнулся ли я?
Зинка Клорк срывается с места, бросается к окну, распахивает его.
И что же мы видим?
У подъезда стоит телега, а рядом с ней полуразвалившийся ящик с знакомыми надписями:
ВЕРХ! НИЗ! ОСТОРОЖНО, ЗЕРКАЛА! ХРУПКОЕ, НЕ КАНТОВАТЬ! БЕРЕЧЬ ОТ СЫРОСТИ!
Ящик уже выгружали, когда на подводу налетела тележка. Он упал на землю, разбился… и Кинко выскочил, как чертик из коробочки — живой и невредимый.
Я не верю своим глазам. Так, значит, он не погиб при взрыве? Нет, не погиб.
Позже он мне сам рассказал, как все произошло. Когда лопнул котел, силой взрыва юношу отбросило на полотно. Он довольно долго лежал, оглушенный ударом, потом очнулся и — бывают же чудеса на свете — убедился, что даже не ранен. Затем он отошел в сторону и притаился, пока не представилась возможность вернуться в багажный вагон. А я тем временем уже успел там побывать и, увидев пустой ящик, решил, что Кинко стал жертвой катастрофы.
Вот уж действительно ирония судьбы! Проехать в ящике, среди багажа, шесть тысяч километров по Великой Трансазиатской магистрали, избегнуть стольких опасностей, пережить нападение разбойников, уцелеть после взрыва котла и благодаря какой-то глупой случайности — толчку тележки на одной из улиц Пекина — мгновенно потерять всю выгоду от своего путешествия… путешествия, правда, мошеннического — ничего другого не скажешь и не подберешь более изящного эпитета.
Возчик кричит, хватает человека, выскочившего из ящика. В ту же минуту собирается толпа, сбегаются полицейские. И что может поделать в таких обстоятельствах румын, не знающий ни слова по-китайски и вынужденный прибегнуть к маловразумительному языку жестов? Его не понимают, да и какое он мог бы дать объяснение?
Мы с Зинкой выбегаем на улицу.
— Зинка!.. Моя милая Зинка! — восклицает он, обнимая молодую девушку.
— Кинко!.. Мой дорогой Кинко! — лепечет она, заливаясь слезами.
— Господин Бомбарнак… — жалостно произносит юноша, надеясь лишь на мое заступничество.
— Кинко, — отвечаю я, — не отчаивайтесь и рассчитывайте на мою помощь. Вы живы, а ведь мы считали вас мертвым…
— Ах, но мне сейчас не лучше, чем мертвому, — шепчет он.
Какое заблуждение! Все поправимо, кроме смерти, если даже грозит тюрьма, и не простая тюрьма, а китайская. И несмотря на мольбы молодой девушки и мои уговоры, полицейские под хохот и улюлюканье толпы уводят Кинко.
Но я его в беде не покину! Я выручу его во что бы то ни стало!
27
Если выражение «потерпеть крушение в гавани» может быть употреблено в самом точном смысле, то в данном случае оно очень кстати. Поэтому читатели должны меня простить, что я прибегаю к такой затасканной метафоре. Однако из того, что корабль потерпел крушение у самого причала, отнюдь не следует заключать, что он погиб. Конечно, свобода Кинко будет под сомнением, если мое заступничество и заступничество наших спутников окажется бесполезным. Но он жив, а это главное.
Нельзя терять ни минуты. Хотя китайская полиция и не слишком умела, ей нельзя отказать в быстроте и решительности действий. Раз, два, — и петля на шее. Но я и в мыслях не могу допустить, что дойдет до этого.
И я предлагаю руку Зинке Клорк, веду ее к своему экипажу, и мы быстро едем в «Гостиницу десяти тысяч снов».
Там я застаю майора Нольтица, супругов Катерна и, по счастливой случайности, молодого Пан Шао, избавившегося на этот раз от доктора Тио Кина. Пан Шао с радостью согласился быть нашим посредником в переговорах с китайскими властями.
