Соперники сели за приставной стол друг против друга и некоторое время молчали. Наконец Колобков сурово спросил:
— Может, чаю?
— А покрепче?
— В райкоме нельзя.
— А морсу?
— Тоже нельзя.
— А что же тогда можно?
— Сейчас покажу.
Илья встал, со скрипом открыл дверцу шкафа, достал оттуда полированный ящик, напоминающий сложенную шахматную доску, но без обычных черно-желтых квадратиков. Вернувшись, он щелкнул замочками, но тут зашипел селектор, и капризный женский голос спросил:
— Илья Сергеевич, ты когда идешь обедать?
— Не знаю.
— Место занять?
— Нет, у меня люди из района.
— А потом?
— Потом я в область уеду.
— Ну и пожалуйста! — обиделся голос, и селектор перестал шипеть.
Пропагандист внимательно посмотрел на московского гостя и откинул крышку: там, в красных бархатных углублениях, лежали валетиком два дуэльных пистолета с гранеными стволами, кудрявыми курками и рукоятями красного дерева, отделанными серебром.
— Это что? — оторопел Гена.
— «Лепажи».
— Откуда?
— Из музея.
— Зачем?
— Будем стреляться.
— Разве можно? Из них…
— Конечно! Я же устраивал реконструкцию дуэли Онегина и Ленского. Для школьников. Так жахнуло — неделю в ушах звенело.
— А еще говорят, перестройка до глубинки не дошла. Заведующий отделом пропаганды и агитации вызывает на дуэль корреспондента еженедельника «Мир и мы». Дошла, болезная, еще как дошла!
— Боишься? — жестоко усмехнулся Колобков.
— Конечно боюсь! Тебя, дурака, боюсь убить… — ответил Гена.
— Почему же это ты меня убьешь? Я в армии стрелял на «отлично».
— Тогда убьешь ты меня и сядешь. Лет пятнадцать дадут.
— Нет… Лет шесть. У меня смягчающие обстоятельства.
— Какие же?
— Сам знаешь, сволочь!
Они сидели, молча, набычившись, уперев взгляды в пистолеты, и напоминали шахматистов, задумавшихся над сложной партией. Наконец Илья проговорил:
— Но я могу забрать вызов, если ты…
— Если я…
— Если ты на ней женишься.
— Ты этого хочешь?
— Нет, не хочу, но я хочу того, чего хочет она, а она хочет этого…
— Почему ты так решил?
— Она любит тебя, вуалехвоста!
— Сам догадался или подсказали?
— Сам.
— Где Зоя?
— В Затулихе.
— Где?
— В деревне. У нее там дом. От бабушки.
— А почему она там?
— Болотина ее с работы выгнала. Но сначала надо отпуск отгулять, так положено.
— Как это выгнала? За что?
— Зоя какую-то редкую книжку из КОДа домой взяла… почитать.
— Но это же полная ерунда! А куда смотрит райком?
— Райком смотрит на обком. Из-за тебя ее выгнали, сукофрукт! Понял?
— Не понял…
— Она видела, как ты Зою ночью на руках нес. Мимо проезжала.
— Действительно, маленький у вас город. «Не сойтись-разойтись, не сосвататься…»
— «…вдалеке от придирчивых глаз…» — закончил Колобков куплет из фильма «Дело было в Пенькове».
— «…в стороне от придирчивых глаз…» — поправил Скорятин.
— Ну, стреляемся или женишься?
— Сначала стреляемся, а потом тот, кто выживет, женится. Идет?
— Идет. Жутко хочется выпить! — вздохнул Илья. — Перестройку погубит сухой закон.
…У Зелепухина, встретившего гостей старорежимными поклонами, они пили морс графинами, закусывая холодцом с хреном, и нарезались до плаксивой приязни, до сопливых мужских откровенностей, о которых утром вспоминаешь со стыдом и отвращением. Колобков рассказал, как три года носил портфель за одноклассницей, а она спуталась с второгодником. У того на плече была пороховая наколка «Нет в жизни счастья!», Илья сделал себе такую же, занес инфекцию, чуть руку не отняли, в последний момент достали импортный антибиотик и спасли. Гена поведал о недождавшейся однокласснице, описав в унизительных подробностях свою первую мужскую оплошность, хотел, видно, утешить, мол, не только у тебя, друг, случаются обломы в личной жизни. Колобков даже всплакнул, потом снова озлобился, хотел вернуться в райком за пистолетами и все же стреляться. Через платок!
— Это как? С завязанными глазами?
— О невежда! И что она в тебе нашла? Через платок — значит дуэль с одним заряженным пистолетом и только гладкоствольным!
— Почему?
— Положено!
— А платок-то зачем?
— Идиот! Смотри!
Бывший музейщик вскочил, с грохотом опрокинув стул. На шум явился Зелепухин, Илья его успокоил, услал, потом вынул из кармана несвежий носовой платок, взялся за один угол, а за другой велел держаться сопернику. Растянув клетчатую материю по диагонали, они оказались друг от друга на расстоянии почти двух метров. Илья, кровожадно глядя на москвича, изобразил с помощью большого и указательного пальцев пистолет:
— Пиф-паф! Понял?
— Нет.
— И чего ты теперь не понял, тормоз?
— Зачем нужен платок, если один пистолет не заряжен?
— В самом деле… Глупость какая-то! — расстроился Колобков и предложил еще выпить.
…Проснулся Гена от скрежещущей сухости во рту. Ему снилось, что он наелся стальных опилок, а запить нечем. Оглядевшись, спецкор осознал, что распростерт на тахте в незнакомой квартире, уставленной с пола до потолка книгами. Колобков лежал напротив, на раскладушке, поверх одеяла, он был в трусах, майке и одном носке с дыркой на пятке. Глаза его страдали.
— Давно проснулся? — спросил Скорятин, с трудом приподнимаясь.
— Давно… Водички принеси!
— Попробую…
Он, шатаясь, добрел до ванной, ужаснулся своему измученному потустороннему лицу, возникшему в провале зеркала, и долго пил из-под крана железную воду. Потом вытряхнул из граненого стакана зубные щетки: большую — синюю, и красную — поменьше, налил воды и побрел в комнату.
— Надо было воду спустить…
— Да?
Жидкость в стакане напоминала яблочный сок с мякотью.
— Ладно, давай…
— Может, лучше пива?
— Мне сегодня на аппарате докладывать.
— Тогда возьми бюллетень.
— Коммунисты не болеют. Собирайся!
— За пивом?
— К Зое.
— Пешком?
— Слабо к любимой женщине по бережку тридцать верст, а?
— Не слабо!
— Ладно, не бойся! Я машину заказал. Вроде как в район поеду.
— Ты же докладываешь…
— А вот я и не поеду. Поедешь ты! Николай Иванович отвезет. Купи что-нибудь пожрать. Там в сельпо ничего нет, кроме частика в томате. И выпить тоже возьми. Подожди, у меня, кажется, остался талон на водку…
…Снова зашуршал селектор.
— О величайший! — послышался сладкий, как рахат-лукум, голос Жоры Дочкина. — У меня все готово. Ты идешь?
— Иду! — Он вынул из пакета бутылку «Абрау-Дюрсо», обернул газетой и тяжело поднялся из кресла.
В приемной пахло валерьянкой. Ольга успокаивала Телицыну, которая рыдала, придерживая живот.
— Вот! — укорила секретарша и показала на заявление «по собственному желанию», придавленное надкушенным яблоком.
— Не нашли? — спросил главный редактор, пряча за спиной бутылку.
— Н-е-е-т! — раззявилась беременная.
— А вы скажите: «Черт, черт, поиграй да и отдай!»
— Как?! — от удивления растеряха перестала плакать. — Почему?
— Так бабушка Марфуша говорила.
Увидав на пороге шефа, Жора склонился в восточном поклоне:
— О долгожданнейший! — и сдернул, как фокусник, газету с журнального столика.
На блюде лежали любимые бутерброды босса: ломтики бородинского хлеба, а сверху жирная балтийская килька с зеленым лучком. На отдельной тарелке сгрудились белые с прожелтью слизистые грузди. «Серебряная казенка», вынутая из морозилки, искрилась изморозью.
— Это тебе, — Гена протянул шампанское.
— Я же не пью шипучку.
— Жену побалуешь.
— Спасибо, о щедрейший! — Жора разлил тягучую водку по рюмкам. На стекле остались оплывшие следы от пятерни.
— Ну, как говорил Шарончик, кто не пьет — тот идиёт!
— Мы же Танкиста помянуть хотели! — напомнил Скорятин.
— Ах да! За Деда!
— За Поликарпыча!
Через минуту затеплилось в груди, потом отпустило сердце, а главное — перестала болеть душа, точно ее укололи наркозом.
«Интересно, а у Маугли большой?» — равнодушно подумал Гена. — У Будды, где-то написано, был совсем маленький, с пипетку…»
— Повторение — мать учения! — Жора налил по второй.
Продублировали. В теле появилась счастливая легкость.
— Дронова повысили…
— Да ты что! — воскликнул Дочкин так искренне, что стало ясно: знает, подлец, все знает. — Значит, «Клептократию» не планируем?
— А мы ее и не планировали. Запомни и файл сотри!
— Конечно, о предосторожнейший! Что же теперь с Кошмариком будет?
— Ничего не будет. Дерьмо и деньги не тонут!
