– А Владимир Ильич?
– Володя? Бедный Володя... Это не любовь. Нет, вернее – тоже любовь, но другая.
– Послушай, а что же будет дальше? – вдруг опомнилась я. – Все об этом говорят – и твоя мама, и другие, но все больше предположения... Что с вами будет дальше?
– Со мной и Ником? Я не знаю.
– Ты говорила с ним? Или я опять спрашиваю лишнее...
– Ник сказал, что еще долго пробудет здесь. А потом... Если б знать, что будет потом! Мы пытались говорить об этом, но так сложно загадывать! У него в Америке свой мастер-класс, он там известный танцор, а здесь... здесь, в Тишинске, его карьера невозможна. Москва? Если в России, то только в Москве, но это опять сложности. Я поеду за ним, – вдруг решительно произнесла она. – Да, я поеду. Такое бывает только раз в жизни...
– Как же я без тебя... – всхлипнула я. – Пусть твой Ник танцует в Москве – там я могу видеться с тобой, мы будем вместе, но Америка... она так далеко!
– Увидимся! – прошептала она. – В любом случае увидимся. Теперь меня здесь уже ничего не держит. Я дождалась... – Она провела ладонью по шероховатой стене.
– Да, да! – пробормотала я, разливаясь в три ручья. – Ты дождалась!
– Так хорошо, что можно умереть, – сказала она, не замечая моих слез. – Ты когда-нибудь думала о смерти?
– Да вот, буквально только что...
– Я никогда не думала о смерти, – сказала она, высоко подняв брови, словно прислушиваясь к тому, что творилось у нее внутри. – Ни-ко-гда! А сейчас подумала – впервые. И решила, что это, наверное, не так страшно.
– Зачем, зачем ты думаешь о таких ужасных вещах?! – закричала я. – Ты не имеешь права! Это я могу думать о смерти, потому что я – сумасшедшая, но ты...
Она подняла на меня свои огромные, карие с золотыми искрами, рысьи глаза и сказала, выговаривая слова спокойно и четко:
– Потому что любовь и смерть всегда рядом.
– Мне страшно! Ты что, хочешь меня окончательно добить? Мне вон уже волосы отрезанные дарят – всякие другие сумасшедшие...
– Ах ты, милая дурочка, – ласково сказала она, опять пропуская все мимо ушей. – Я думаю о том, что смерть не так страшна. Помнишь, как у Цветаевой?
– А, это, ее известное... – немного отвлеклась я. – И ты помнишь?
– Да, единственное, что могу рассказать без запинки, потому что когда-то учила в школе – кстати, твоя тетя меня и учила.
– Да, тетя Зина очень любит поэзию!
– Это у вас семейное. – И вдруг начала, без всякой подготовки, без всякой паузы: – «Идешь, на меня похожий, глаза устремляя вниз. Я их опускала – тоже! Прохожий, остановись!» (кстати, никогда не опускала глаз!) «Прочти – слепоты куриной...» (ах, опять эта куриная слепота!..) «...и маков набрав букет, что звали меня Мариной и сколько мне было лет». (Ну, тут Марину можно поменять на нужное имя.) «Не думай, что здесь – могила, что я появлюсь, грозя... Я слишком сама любила смеяться, когда нельзя! И кровь приливала к коже, и кудри мои вились... Я тоже была, прохожий! Прохожий, остановись! Сорви себе стебель дикий и ягоду ему вслед, – кладбищенской земляники крупнее и слаще нет. Но только не стой угрюмо, главу опустив на грудь. Легко обо мне подумай, легко обо мне забудь. Как луч тебя освещает! Ты весь в золотой пыли... И пусть тебя не смущает мой голос из-под земли». Аплодисменты...
– Да-а... – мечтательно произнесла я. – Но мне нравится еще и Ахматова, а у Ахматовой, если помнишь...
– Извини! – вдруг встрепенулась моя подруга, поглядев на часы. – Ник ждет! Он просил меня как раз к пяти...
– Ну, с Ником я не могу конкурировать! – проворчала я.
* * *
...Дома я первым делом застала Акима Денисовича. Он сидел на крыльце, на самом солнцепеке, и с изумленным, немного растерянным видом жевал травинку, сорванную тут же, возле ступеньки.
– А что, Оленька, – вдруг, без всякого предисловия, спросил он меня. – Правда она кислоты соляной достала? И уже пошла с ней...
Я поняла, что речь идет о его законной супруге, Клавдии Степановне.
– Правда, – сказала я. – Только это не кислота оказалась, а...
– Что ж, значит, Глеб не врет, – перебил он меня с задумчивым видом. – А то ведь такой парнишка бойкий – соврет и недорого возьмет...
В своей комнате я обнаружила тетку – она сидела перед стареньким «Рубином», завернувшись в мокрую простыню, своими кудрями и основательностью торса чрезвычайно напоминая римского патриция времен расцвета империи. «Патриций в термах».
– Очень жарко, – пожаловалась она. – Только этим и спасаюсь. Деточка, ты все по городу гуляешь, а так можно и тепловой удар получить...
– Аким Денисовича видела, – сообщила я. – Как это понимать?
– Он вернулся.
– Молодцова, наверное, вне себя от счастья!
– Да, она очень счастлива, только вернула мужа нечестным путем. Она сказала, что обольет соперницу с дочкой соляной кислотой.
– Так было же! Только кислота оказалась...
– Теперь она достала настоящей кислоты, – печально поведала тетушка. – И Аким Денисович был просто вынужден...
– Но это шантаж! Ее надо в милицию сдать! В дурдом!
– Да кто с ней станет связываться... ох, как же жарко! Да, я слышала, что синоптики обещают бурю.
– Врут они все, – буркнула я. – Который день они эту бурю обещают!
Я подошла к окну, чтобы взглянуть на небо, и увидела Вадима Петровича. Он стоял довольно далеко, у забора Потаповых, и смотрел на наши окна печально и строго. Он не видел меня за занавеской, и поэтому я могла позволить себе смотреть на него сколько угодно. Я хотела вызвать в своем сердце ненависть и раздражение, но ничего подобного не было.
– Что там? – спросила тетка.
– Ничего, – ответила я. – Я так просто...
А потом, уже поздним вечером, мы обнаружили, как угол неба над горизонтом почернел.
– Господи, неужели правда будет буря? – перекрестилась тетушка.
– «Тьма сгущалась над Ершалаимом!..» – басом пропела я и защекотала ее.
– Тьфу, ты все шутишь! А я, например, ужасно боюсь...
– А чего бояться – просто дождик будет, и все.
– После такой долгой жары, говорят, непременно должно что-то произойти, и я не удивлюсь, если начнется ураган. Не забудь на ночь закрыть все окна!
...Про окна я, конечно, забыла. Вспомнила о них только глубокой ночью – когда старые балконные рамы вдруг скрипнули и дробно ударились друг о друга. Та-да-да-та! Так судьба стучится в дверь, то есть не в дверь, а в окно, но не суть важно...
Я вскочила с постели в ночной рубашке – небо было совсем черным, чернее самой ночи, и где-то вдалеке посверкивали быстрые бесшумные зарницы. Но балкон закрывать не стала – я почувствовала легкий запах сигаретного дыма. «Инесса!» Страх сразу же покинул меня.
Я выскользнула наружу и прикрыла за собой дверь, чтобы рамы не бились друг о друга и не разбудили тетю Зину.
