‘Ринг кивнул. Дикий индеец. Это вполне соответствовало его представлению о том, как сложилась судьба героя его детства.
— А из какого он племени?
— Кроу.
— Кроу? — переспросил ‘Ринг после небольшой заминки.
— А в чем дело?
— Ни в чем, просто некоторые части головоломки встали на место, вот и все.
Он огляделся. Теперь он был уверен, что индеец-кроу, который помог ему найти Мэдди, и был Чутким Ухом.
— Он следит за нами, ты это знаешь?
— Да, — тихо ответила она, — знаю.
— Это многое объясняет, например, откуда ты столько всего знаешь об индейцах и почему не боишься их.
— Я боюсь, когда есть чего бояться. Просто я не разделяю мнения, что любой индеец при виде белой женщины забывает обо всем на свете кроме вожделения.
— И как же ты пришла к такому заключению?
— В этом мне помог Чуткое Ухо. Пожалуй, трудно представить более привлекательного мужчину, чем индеец-кроу в расцвете лет. Высокий, сильный, красивый, с густыми черными волосами, кожей цвета…
— Понятно, можешь не продолжать. Именно таким ‘Ринг и представлял этого человека, когда в детстве они с братьями в драке решили, кому быть воином-кроу, но сейчас ему не хотелось слышать описание его достоинств из уст Мэдди.
— Что сделал Чуткое Ухо?
— Мой отец, да и другие тоже, от души сочувствовал Чуткому Уху; видишь ли, индейские женщины племени кроу казались им на редкость уродливыми, и было обидно, что такой видный мужчина, как Чуткое Ухо, проводит с ними время. И вот отец решил устроить для Чуткого Уха праздник и повез его в Сент-Луис. — Она помолчала. — У отца есть брат, владелец фактории в Сент-Луисе. Кстати, через него и познакомились мои родители. Так вот, отец и Чуткое Ухо поехали в Сент-Луис. Всякие городские «чудеса» произвели на Чуткое Ухо огромное впечатление, но на нарядных белых женщин он даже не смотрел, хотя те на него заглядывались. Это и понятно. Любая женщина обратит внимание на воина-кроу в полном «облачении», а Чуткое Ухо к тому же один из красивейших…
— Ясно.
Мэдди улыбнулась.
— После отъезда из Сент-Луиса отец спросил Чуткое Ухо, как ему понравились белые женщины, и тот ответил, что ему было их жаль. У них ужасные тонюсенькие талии, и они похожи на муравьев, сказал он; женщина с такой талией не может ни работать как следует, ни рожать детей. А их белая кожа и кислые физиономии просто безобразны. — Она засмеялась. Чуткое Ухо высказал также свое мнение об отношении белых мужчин к своим женщинам: они увозят их, сказал он, с собой, отрывая от родной семьи, так что женщинам не с кем общаться, обращаются с ними как с детьми, затягивают в корсеты, заставляют заниматься хозяйством.
— Я видел, что приходится делать индейским женщинам. Их используют как вьючных животных.
— Это потому, что индейские мужчины, в их собственном понимании, ничего не стоят.
— Как так? Объясни, пожалуйста.
— У мужчины руки должны быть свободны для того, чтобы защитить от нападения самое ценное, что у них есть, — своих женщин, а в случае необходимости и умереть за них. Женщина несет на себе всю поклажу, но она и владеет всем этим. Поверь, никто не работает столько, сколько мы, белые. Индейцы считают нас дураками.
— Иной раз я готов с ними согласиться. Значит, твой друг Чуткое Ухо вернулся к соплеменникам и к своим женщинам. Сам-то он наверняка не считает их уродливыми.
Мэдди улыбнулась.
— По просьбе отца Чуткое Ухо описал, какой он представляет себе красивую женщину. Она должна быть низенькой и плотной, с широкой талией, широким плоским лицом и широким плоским носом, с тощей грудью, свисающей до талии.
‘Ринг долго рассматривал Мэдди с головы до ног, особенно задержав взгляд на ее груди, которая и без корсета оставалась приподнятой и упругой.
— Хм, в этом я никак не могу с ним согласиться.
Мэдди отвернулась, смущенная, но довольная.
— А что же случилось с художницей? — спросил ‘Ринг, когда они уже шли к своему укрытию.
— Мой отец женился на ней.
Посмотрев друг на друга, они рассмеялись. Они не видели ничего странного в том, что их жизни так переплелись, что мальчиком ‘Ринг играл, воображая себя ее отцом, а друзья ее отца были его героями.
Остаток дня они проговорили, сидя у костра, вернее сказать, ‘Ринг задавал вопросы, а Мэдди на них отвечала. Ей было хорошо, оттого что можно было быть самой собой и не изображать из себя герцогиню. Много лет назад Джон Фэрли, неисправимый сноб, сказал, что в Европе никто не захочет слушать певицу, у которой отец зарабатывал на жизнь, свежуя туши убитых животных, и ей пришла в голову мысль выдать себя за герцогиню из крошечной страны Ланконии. Она была полна честолюбивых замыслов и больше всего на свете мечтала выступать на сцене, поэтому в ту пору собственная выдумка казалась ей вполне приемлемым выходом из положения. Но спустя годы она раскаялась в этом решении — ведь, разыгрывая из себя герцогиню, она тем самым как бы отворачивалась от отца и его друзей.
Лет пять назад родители в сопровождении Томаса, Бейли и Линка навестили ее в Париже. Мэдди было очень неловко, что она выступает не под своим именем, будто стыдится его. Но отец рассмеялся, сказав, что имя — всего лишь слово и, как бы она себя ни называла, она все равно остается его дочерью.
Мэдди рассказала ‘Рингу об этом их приезде в Париж. Томас и Линк, да и ее отец тоже, тосковали по дому и хотели поскорее вернуться в Америку, а вот Бейли полюбил Париж. Отец и Томас дважды под залог забирали его из тюрьмы, куда тот попадал за непристойное поведение, хотя в чем конкретно оно выражалось, отец так и не объяснил.
Опять пошел дождь, похолодало, а они все сидели у костра, прижавшись друг к другу, ели индейку и кролика (которые им до смерти надоели), и Мэдди все говорила и говорила о своих родителях. Она рассказала ‘Рингу о матери, чьи картины получили признание и считались ценными свидетельствами неповторимого прошлого Америки.
К ночи стало еще холоднее. Они легли рядом, обнявшись, Мэдди была в замешательстве. Она принадлежала одновременно и к блестящему миру оперы, и к дикому миру Джефферсона Уорта, а ‘Ринг не вписывался ни в тот, ни в другой.
Она подставила ему лицо для поцелуя, но он отвернулся.
— Почему? — прошептала Мэдди. — Ты говоришь, что любишь меня, а сам отворачиваешься. Смотришь на меня с такой страстью и не хочешь прикоснуться.
— Ах, дорогая, неужели ты не знаешь, сколько людей наблюдает за нами.
— Наблюдают за нами?
— Трое скрываются где-то неподалеку. С самого начала они следят за тобой, впрочем, один преследует скорее меня, чем тебя. Прости мою щепетильность, но не хочется ласкать тебя перед зрителями.
