не хватает леса, — спокойно вставил Сергей.
— Плохо вы тогда знаете наш трестовский лесосклад, — с насмешливой интонацией выговорила она. И сейчас же внутренний голос одернул ее: «Он-то не виноват». — Я на этом складе бываю чуть ли не каждый день и вижу: все делается по принципу — кто смел, тот два съел. Успели раньше подъехать юнкомовские машины — нагрузились лесом, а ты как знаешь.
— Что же вам не дает опередить юнкомовцев? — с легкой иронией спросил Королев.
— А то, что товарищ Шугай никогда с начальством не ссорится. Пусть шахта валится, но ссориться он не станет. — Поднялась и пошла к вешалке.
Королев невольно улыбнулся: Шугай, действительно, при случае любил ввернуть: «Ссориться с начальством — все равно, что плевать против ветра».
Арина Федоровна, делая вид, будто все, о чем они говорят, ее не касается, сами разберутся, молча возилась с посудой, подбрасывала уголь в плиту и без того накаленную докрасна. А когда Сергей и Татьяна выходили из комнаты, сказала:
— Обедать будете сами. Меня горженотдел вызывает. Ключ — знаете где.
Как только они скрылись за дверью, из-за шторки мужской половины вышел Тимка, босой, в одних трусиках, с взъерошенной со сна головой. Подошел к плите, стал к ней спиной, спросил:
— Что, баба, опять поцапались?
Арина Федоровна, убирая со стола посуду, буркнула:
— Не твоего ума дело. Умывайся да садись завтракать.
— Не мое, не мое… — обидчиво протянул он, поворачиваясь теперь уже лицом к плите, — а я все знаю…
— Что ты там знаешь, мал еще все знать, — сказала она и уже строго: — Умывайся, мне в город надо. — Обняла за плечи, спросила ласково: — Плохо спал, что такой бука, или что случилось?
— А то случилось, баба, что Татьяна Григорьевна от нас уйдет, — не поднимая лица, проговорил он.
— Чего мелешь, откуда знаешь?
— А вот знаю, — сказал Тимка, лениво пережевывая. — Я все знаю, а вы — «маленький, маленький»…
— Выдумщик. Недаром стишки сочиняешь, — улыбнулась она, но с лица ее не сошла настороженность.
— Правда не брешу, баба, — заговорщицки продолжал Тимка, — сам слыхал, как Татьяна Григорьевна с председателем шахткома разговаривала, просила, чтоб ордер ей выписал на комнату в новом доме.
Арина Федоровна молчала. Глаза ее затуманились, резкие морщины обмякли. Тимка не заметил, как она скрылась в боковушке и, пока он не закончил завтрак, не выходила оттуда. А когда вернулась — веки у нее были красные, лицо побледнело и как будто еще больше состарилось.
ГЛАВА ВОСЬМАЯ
О своем приезде на шахту секретарь горкома обыкновенно предупреждал заранее. А сегодня нагрянул неожиданно. Королев и Шугай сидели в кабинете, как вдруг дежурный сообщил по телефону: секретарь горкома в шахте. Был только что в восточной лаве, а теперь неизвестно куда направился.
— Давно ушел из восточной? — спросил Шугай.
— Недавно, минут десять.
Начальник шахты сердито выговорил:
— Секретаря горкома надо бы проводить.
— Пытался, Николай Архипович, — оправдывался дежурный, — предлагал в сопровождающие десятника — только рукой махнул: ничего, говорит, сориентируюсь, не впервые у вас.
Королев спустился в шахту.
На рудничном дворе Туманов подошел к Клаве Лебедь, когда та возилась у вагонеток, спросил:
— Коногон?
Клава выпрямилась, недоверчиво посмотрела на незнакомого человека.
— Коногон, а что?
— Подвезешь к лаве?
— А ты кто такой будешь?
— Свой.
— Свои коней крадут. Небось не барин, дотопаешь. — Отвернулась и снова принялась за свое дело.
Туманов походил по рудничному двору, понаблюдал за работой клетьевых и уже собрался идти к лаве, как вдруг Лебедь окликнула его:
— Ну садись уж, — сказала она, хмурясь, — а то вижу, вы новенький, еще заблудитесь, тогда отвечай…
Туманов примостился на передней вагонетке.
— Я вас хорошо знаю, — сказал он.
— Бросьте, — не поверила она.
— Нет, серьезно. В тресте на Доске почета висит ваш портрет, во весь рост, с кнутом.
— Висит, это правда, — сказала Клава и улыбнулась, — мне рассказывали об этом портрете, только я никак не соберусь съездить в город, посмотреть, — добавила она с сожалением. И уже сердито: — А этот городской фотограф тоже — фрукт: пообещал карточку выслать, а выходит — сбрехал. — И тут же, словно забыв о своей обиде на фотографа, предупредила: — Покрепче держитесь. Так уж и быть, с ветерком вас прокачу.
Королев разыскал секретаря в лаве. Бригадир Былова при свете аккумуляторов что-то рассказывала ему, стыдливо прикрывая грудь густо запорошенной угольной пылью кофтой.
Увидев парторга, Туманов сказал шутливо:
— Выручать небось пришел… горноспасатель.
Королев немного смутился, молча пожал руку.
В соседнем с забоем Быловой работала уже в годах с мускулистыми, как у мужчины, обнаженными руками тетушка Пелагея. Туманов, вспомнив давнишнюю встречу с ней, спросил:
— Ну что, солдатка, дырявый подол свой забросила или все еще в нем щеголяешь?
По блеснувшим на черном лице зубам видно было, что женщина улыбнулась.
— Пока не выбросила, Петр Степанович. В шахту в нем хожу. А когда на люди надо показаться, новую юбку надеваю и ситцевую кофточку. Так что не жалуюсь. Теперь бы еще вместо этой техники, — показала она обушок, — отбойные нам или врубовую. Как есть сполна засыпали б угольком фашистскую глотку.
Туманов стянул с себя брезентовую куртку, аккуратно разостлал ее у самого угольного пласта, сказал:
— Дай-ка попробую, Пелагея.
Взял из ее рук обушок и завалился в забой. Рубал, лежа на боку, короткими сильными взмахами, при каждом ударе вздыхая: гех, гех… Рубал минут десять. Рубал бы еще, да забойщица остановила его.
— Хватит, Петр Степанович, а то я совсем продрогла.
Туманов вылез из забоя с черным вспотевшим лицом.
— Ну как, Пелагея, гожусь в забойщики?
— Старая хватка осталась, — одобрительно сказала она, — ежели пожелаешь, в нашу бригаду можем зачислить, — и засмеялась. Но, заметив, как он часто дышит, прервала смех, спросила: — Что, тяжело, Петр Степанович?
Вытирая ладонью пот с лица, Туманов чистосердечно признался:
— Тяжело, Пелагея.
— Это от беспривычки, — словно желая утешить его, сказала забойщица: — Попервах и я думала, что надорвусь. Кое-как дотяну до смены, а чтоб вылезти из забоя, хоть убей — нету сил.
Пока выбирались из лавы, а затем шли по откаточному штреку к рудничному двору, секретарь все время молчал, был замкнут и мрачен. И только когда поднялись на-гора, помылись в бане, сказал:
— Покажи-ка, где ты обосновался, парторг. На шахте-то я у вас не впервые, а вот в твой кабинет дорогу не знаю.
К счастью, до их прихода комсомольский секретарь Кушнарев вместе с Тимкой писали плакаты в комнате парткома и хорошо ее натопили.
Туманов снял с себя армейский полушубок, повесил на гвоздь, вынул из кармана трубку и заходил по комнате.
Заметив, что трубка не дымится, Королев предложил табак.
— Только у меня
