– Ух, мэм, – сказал он с чопорным поклоном. Его раздосадованные родители глубоко вздохнули. Катарина тихо засмеялась и успокаивающе похлопала мастера Юнстлера по руке.
– А ты можешь мне показать, как это делается? – спросила она мальчика. Этого поощрения оказалось достаточно. И вскоре сапожник, его жена и оба сына одевали ее, превращая в молодого человека благородного происхождения, но обладающего весьма скромными средствами, если не сказать обедневшего.
Ее собственные ограниченные средства и недостаток времени привели к тому, что пришлось переделать подержанную одежду. Сапоги для верховой езды потрескались, и сапожнику пришлось сотворить маленькое чудо, чтобы реставрировать их. Черные шерстяные бриджи довольно элегантно прикрывали верх сапог, куртка из буйволовой кожи сидела достаточно свободно, чтобы спрятать те характерные признаки женственности, которые нуждались в сокрытии, она предпочла не спрашивать о происхождении двух заштопанных дыр, одной спереди, а другой – сзади, пришедшихся как раз напротив сердца.
Единственная задержка произошла, когда миссис Юнстлер молча протянула ей полоску простого льняного полотна и Катарина заколебалась, прежде чем взять его. И хозяйка, и ее муж вспыхнули, а Деммин зарделся как маков цвет – это и подсказало Катарине, для чего ткань предназначена. Тогда она взяла ее с улыбкой и скрылась за занавеской, чтобы раздеться и подвязать грудь.
Она предстала перед ними совершенно преобразившаяся и отвесила элегантный, в совершенстве исполненный придворный поклон. Младший захлопал в ладоши и засмеялся, Деммин снова вспыхнул и улыбнулся, а их отец, скрестив руки на груди, кивком выразил свое одобрение. Миссис Юнстлер забормотала себе под нос что-то о более длинных, чем всегда, молитвах.
Катарина принялась прихорашиваться, затем с гордым видом ходить по комнате, но вдруг резко остановилась.
– Подарок! – воскликнула она. – Я не могу пойти без подарка в знак уважения.
Сапожник и его жена переглянулись.
– А кролики подойдут? – спросила миссис Юнстлер.
– Вполне, – ответила Катарина.
Жена сапожника похлопала ее по руке и сказала:
– Деммин может отвести вас к Еудо, пивовару. Он проводит слишком много времени в оленьем парке герцога. Когда-нибудь, помяните мое слово, он выпьет слишком много эля и не сможет убежать от гончих сынка. Но сегодня он в состоянии предоставить вам кроликов. – Она стиснула руку старшего сына. – Скажи ему, чтобы он продал мадам Катарине кроликов, иначе его ожидает не слишком приятный визит самого капитана Хазарда.
– Вы, как всегда, очень добры ко мне, – сказала Катарина, целуя женщину в щеку. – Спасибо за вашу доброту.
Жена сапожника вспыхнула при таком проявлении благосклонности, а мастер Юнстлер кашлянул, чтобы скрыть гордость.
Хозяйка в последний раз потянула за воротник сорочки, доставая его из-под куртки и расправляя.
– А теперь следуйте за Деммином, мадам. Он достанет вам кроликов, а потом проводит прямо…
– …в сад, – закончила за нее Катарина.
– В сад, – кивнув, повторила миссис Юнстлер.
Александр проводил взглядом двоих мужчин, которые крадучись выскользнули из переулка позади мастерской сапожника, но не двинулся с места. Куда запропастилась эта чертова баба? Ему следовало догадаться, что она вынашивает какие-то планы даже и тогда, когда она заставила его почувствовать вину перед ткачом за несбыточность его мечты о полях для отбеливания льна.
В походке одного из мужчин, как раз входящих в круг света, отбрасываемого факелом на углу лавки жестянщика, было что-то не совсем мужское. Александр насмешливо фыркнул, когда мужчины, зайдя за угол, скрылись во тьме. Придворные, вращающиеся вокруг сильных мира сего, всегда были бесполезными созданиями, и не было ничего удивительного в том, что фон Меклен окружил себя сворой никчемных лизоблюдов. Если подлый граф и имел рядом с собой полезных людей, то, несомненно, они таились где-нибудь в тени.
Взгляд Александра снова скользнул по переулку. Он ходил бы сейчас по комнате в «Пронзенном Копьем Кабане», и с каждым шагом гнев на исчезнувшую жену все возрастал бы. Но, к счастью, ткач, несмотря на мысли, занятые льном, был настороже.
– Мальчишка? – переспросил ткач после того, как Александр заметил, что его подмастерье исчез. – Вы имеете в виду того бездельника, который зашел сюда вместе со мной? Это младший сын мастера Юнстлера, не мой, хвала всем святым. – Глейн пожал плечами. – Как всегда, замышляет какую-нибудь проделку.
Ночь становилась чертовски холодной, Александр сложил чашечкой руки и подышал на них, чтобы согреть. Черт бы побрал эту женщину! Без сомнения, она-то уютно устроилась у камина в доме сапожника, хотя одному Богу известно, о чем они могут там болтать. Он фыркнул. О сапожках, несомненно. Против воли на его лице появилась усмешка. Или садовых принадлежностях. Он печально покачал головой. Что ни говори, она мужественная женщина. Перед его мысленным взором возникла картина полей с созревающей пшеницей – золотистые нивы там, где он ожидал найти заброшенные фермы и необработанные, поросшие сорняками участки земли. Вновь выкопанный колодец, строящийся мост, к которому время от времени усердно прибивали по одной доске. Женщина явно не из слабых.
Он вспомнил рассказ о том, как она спаслась после гибели матери. И что за неукротимый дух! Александр представил отца, торгующегося с итальянским купцом за право обладания мальчиком с ангельским голосом, и невольно тихо засмеялся. Как жаль, что он не присутствовал при этом. Он попытался представить поразительно синие глаза Катарины, смотрящие из-под мальчишеской шапки. Ее роскошную фигуру, затянутую в мужские бриджи и…
Его взгляд устремился на факел.
– Эта маленькая… – пробормотал он, закончив фразу грубым ругательством, вприпрыжку пересек грязную улицу и резко остановился. Куда бежать? Город притих, обессиленный после двух базарных дней, хотя несколько горевших огней свидетельствовали о том, что кое-кто еще пытался вести торговлю.
На полпути ко дворцу, все еще сияющему огнями на вершине холма, Александр услышал вой собаки, скрипучий, неровный лай нечистокровной гончей. Он подумал, что это, наверное, какой-нибудь подвыпивший мастеровой невольно встал поперек дороги какому-то псу, и продолжил путь дальше.
Он снова посмотрел на дворец и почувствовал, что его сердце сжимается по мере того, как крепнет подозрение. Его мозг, словно кинжалом, прорезало слово предательство. Он выдернул горевший у лавки жестянщика факел, чуть не вырвав при этом шаткий железный остов из стены, и побежал на лай собак.
