Васильевна, и обязательно напишите о вашем самочувствии чуть позже. Я вам тоже напишу, когда мы благополучно доберёмся домой.
Она подошла и порывисто обняла сначала меня, а потом — замерших в шоке Аврору и маму. Обе они ещё не оправились от новости о смерти отца, а также не ожидали, что я столь резво возьму инициативу в свои руки. Знали бы они правду…
Представители остальных кланов потянулись к нам ручейком. Многие всё ещё были заинтригованы и не особо хотели покидать место событий, однако я вежливо, но настойчиво выпроваживала их по домам.
Когда в тереме остались лишь Полозовский, Рублёвский, Ольтарские и Белосокольские, я объявила:
— Господа, прошу вас задержаться, чтобы отдать последнюю дань памяти отцу и брату. Мы с мамой постараемся организовать погребальный плот как можно скорее. Пока погода ещё ясная.
Отказаться не посмел никто, и я наконец выдохнула. Не спускать глаз с Полозовского, попробовать ещё раз переговорить с Рублёвским, но сначала — проверить, не наступают ли ромалы.
И каким-то образом уговорить Сашу разжечь старый алтарь вместо того, чтобы ставить новый, цвета воронова крыла.
Я оставила маму с Авророй отдавать распоряжения насчёт поминального обеда и погребения, а сама выразительно посмотрела на Сашу и снова направилась на крышу.
Оттуда видно подступы к Синеграду, а ещё не чувствуется этот отвратительный запах полыни.
Глава 20
Осталось 299 единиц магии
Войдя в светлицу, я положила на стол финансовый журнал отца, подхватила Лазурку и куртку, порадовавшись, что дети ещё спят. Моральных сил объяснять им, что именно произошло, не было, и я сбежала на крышу, пока никто не успел меня остановить.
Вырвалась из дома, словно вынырнула из пугающей глубины на поверхность, где снова могла нормально дышать. Глотала студёный воздух так жадно, словно едва не задохнулась насмерть. Подставила лицо ясному небу и ловила ледяной ветер ртом. Холодный сезон в разгаре, поэтому контраст ласкающих крышу солнечных лучей и обжигающе холодного сивера был особенно разительным.
Хороший день, чтобы умереть. А ещё — чтобы начать жить заново.
Я села на самый край лавочки в беседке, а Лазурка бессовестным образом забралась мне под куртку и наружу высунула только любопытный нос. Зато грела как своей искренней любовью, так и теплом горячего, гибкого тела.
Саша поднялся вслед за мной довольно скоро, долго ждать не пришлось.
— Копта тёфлая? — с мягкой насмешкой спросил он, ставя на лавочку термос и кладя рядом со мной пушистый плед.
И где он его взял? Кажется, я такой видела у мамы.
Пришлось признаться:
— Копта тёфлая, а ноги мёрзнут.
— Тогда забирайся на лавочку и заворачивайся в плед целиком. Разговор выйдет долгим. Мне очень многое нужно тебе рассказать.
— Мне тоже, — вздохнула я, не зная, как убедить его сохранить наш алтарь. — Что с ромалами?
Саша помог мне устроиться поудобнее и сел рядом.
— Мы со Светозаром уговорили остальных выслать совместные группы разведчиков. Кланы не очень охотно работают вместе, однако решили сделать исключение. Поселений действительно очень много, гораздо больше, чем мы предполагали. Мы привыкли к тому, что ромалы кочуют с места на место и большой опасности не представляют, но я начинаю думать, что это не так. И разбить их сложно. Их плавучие города — настоящая катастрофа для стратега: сегодня они здесь, а завтра — там. Как хочешь, так и атакуй. Но старший брат и дядя Светозара уже взялись за дело, заодно протестируют дальность полёта своих летучих лодок.
— Хорошо, — я посмотрела на идеально чистый, спокойный горизонт. — Но в ближайшие часы нападения можно не ждать?
— В ближайшие часы точно нет. Я начал стягивать силы ещё вчера, они сейчас стоят на якоре за периметром. Нужно будет получить формально подписанное разрешение от тебя или Татьяны Мирославовны на допуск наших отрядов на территорию Синеграда. Стражники периметра очень нервничают, но мы постарались убедить их, что опасаемся нападения ромалов, а не готовим вторжение.
— Я подпишу, — сглотнула я. — У тебя уже готов документ?
— Готов. Внизу.
— Тогда чуть позже, — я нервно потеребила уголок пледа и всё же спросила: — Отца и Ивана действительно убил Берский? Или его всё же изящно подставили?
— Хороший вопрос. Я отвечу. Можно только я начну издалека? Мы же никуда не торопимся?
Саша смотрел на меня так ласково, что я не выдержала и прислонилась к нему, а когда он меня обнял, сдалась:
— Пара часов у нас точно есть. Просто… у меня сложилось впечатление, что ты искал повод объявить войну Берским.
— Искал. Но это очень длинная история. Давай я начну… вот с этого, — он плавным движением подцепил кожаный шнурок на шее и снял с груди амулет, отдав его Вронию, и тот ловко упорхнул с ним на расстояние нескольких шагов.
Меня обдало волной тепла, нежности и глубокой, горячей любви.
— Но… как? когда? почему? — растерянно спросила, хватаясь за Сашины предплечья.
Его чувство было настолько мощным и сильным, что у меня закружилась голова и перехватило дыхание.
Он посмотрел на меня чуть-чуть виновато:
— Не знаю, как ты это воспримешь, но хочу быть честным. Одна из причин, по которой мы все носили амулеты, — это мои чувства. Я влюбился, ребята об этом знали, и мы не хотели открываться раньше времени и показывать эту уязвимость. Но теперь таиться смысла больше нет. Я решил быть честным с тобой до конца.
Я потеснее прижалась к его груди, ощущая, как по телу растекается счастье.
— Но как это вышло? Наша переписка всегда была… очень сдержанной.
— Ты не представляешь, каких усилий мне это стоило, — усмехнулся он. — Начиналось всё вполне невинно, но каждый раз, когда я видел тебя…
— Ты меня видел⁈ — изумилась я.
— Глазами Врония. Конечно, я тебя видел. Ты очень красивая, даже на птичий взгляд. Так вот, я наблюдал за тобой. Как ты улыбаешься, как распахиваешь окно, как гладишь свою куницу, как играешь с ней. Я наблюдал без возможности заговорить с тобой, без шанса прикоснуться. Постепенно увлёкся настолько, что когда настал сильный ливень, и Вроний отказался лететь, я жутко рассердился, ходил и ворчал на всех, даже погоду ругал, как старый дед. Именно тогда Морана начала меня дразнить, что я впал в зависимость от твоих писем и злюсь, оставшись без дозы. А потом Вроний всё же долетел до тебя, и ты радовалась письму. Встала посреди светлицы, сжала конверт в руках и смешно запрыгала маленькими такими прыжочками. Я не знаю, как объяснить, насколько это было важно для меня. Я ведь видел тебя
