Голова Буша опускалась все ниже и ниже. Титаническим усилием воли он заставил себя поднять на Франклина несчастные глаза.
— Хорошо, — только и выдавить он.
И это слово означало подпись под собственным приговором, признание своей собственной непригодности ни к чему стоящему. Отныне он станет шпионом, подсадной уткой, или как это у них там называется.
Но тогда, когда он уже признал над собой злобную власть, в нем вспыхнула давно погасшая искорка решимости. И он внезапно понял, что его последняя возможность возродить в себе погибшего художника — нырнуть в новое Странствие; именно там, на новом витке жизни ему может открыться неизвестный прежде способ выражения его резко поменявшегося взгляда на мир.
Теперь поднялся на ноги Франклин.
— Если вы подождете внизу, вам доставят личные вещи.
— И жалование, разумеется.
— Само собой — но только частично. А теперь отправляйтесь домой. Курс подготовки начнется в понедельник, так что до десяти утра понедельника вы свободны. За вами пришлют машину.
Буш напоследок не удержался и запустил-таки шпильку в грузное брюхо собеседника:
— Весьма приятно было снова повидаться. Кстати, что думает доктор Уинлок обо всех этих переменах, не знаете?
Глазки Франклина снова замигали:
— Вы слишком долго отсутствовали, Буш. Уинлок уж пол года как повредился в уме и, по правде говоря, содержится теперь в психиатрической клинике.
VI. Циферблат
Под первыми каплями дождя Буш прошел мимо ряда подгнивших вишневых пеньков, взбежал на крыльцо и обнаружил, что отец его не только запер дверь, но и прочно забаррикадировал ее. Пришлось пустить в ход пятки и кулаки, почти оборвать входной звонок и наполовину сорвать голос, чтобы убедить отца разобрать свою оборонительную линию.
Отец к тому времени уже почти усидел початую им бутыль виски. Буш тут же обратил полученное жалование еще в несколько бутылок, и к вечеру оба были пьяны в дым. Весь следующий день собутыльники пытались поддержать в себе то же блаженное состояние, и хмельные пары установили наконец между отцом и сыном доверительно-дружеские отношения, которых им никогда не хватало раньше. И те же пары придавили, загнали на время в угол овладевавший рассудком Буша бессильный страх.
В четверг Джеймс Буш повел сына к могиле матери. Оба к тому времени протрезвели, их головы словно налились свинцом и почти отказывались подниматься. В общем, настроены отец и сын были мрачно — под стать тому месту, куда направлялись.
Древнее заброшенное кладбище спускалось с одинокого холма; его окружала цепь голых в это время года дубов. Совсем не такое место должно было служить последним упокоением Элизабет Лавинии, Возлюбленной Жены Джеймса Буша. Здесь впервые Буша кольнула мысль: интересно, о чем она думала и что чувствовала в тот день, в доме, когда он был заперт в саду? Теперь она сама заперта от него навсегда, и душа ее нашла вечное пристанище под самым отвесным берегом из всех, существующих в мире.
— Ее родители были самыми ревностными католиками; а она говорила, что разуверилась в религии, когда ей исполнилось шесть лет.
Всего-то? Вряд ли можно разувериться в чем бы то ни было в таком нежном возрасте. С тем же успехом отец мог бы сказать «в шесть утра».
— Что-то произошло с ней тогда и убедило, что Бога нет. Она никогда не рассказывала, что именно.
Буш промолчал. Отец не проронил о религии ни слова (небывалая вещь!) с тех пор, как Буш вернулся от Франклина. Теперь он снова оседлал любимого конька — благо место к тому располагало. Буш принялся раздраженно насвистывать: даже от самой мысли о религии ему частенько становилось худо.
Рассказу отца он просто не поверил. Случись такое и в самом деле, у него давно бы навязла в зубах эта история, потому что родители пересказывали бы ее всякий раз по поводу и без оного.
— Пойдем домой, папа, нам пора. — Буш нетерпеливо пошаркал ботинком, но отец не пошевелился.
Он не сводил глаз с могильной плиты, рассеянно барабаня пальцами по ноге. Такие состояния обычно заканчивались у него фразой типа «что-же-мне-и-Теду-и-всему-дрянному-человечеству-делать-с-этой-поганой-жизнью».
Буш надеялся, что религиозно-философские настроения отца давно «умерли, похоронены и обратились в прах», их воскрешение было бы очень даже нежелательно.
— Похоже, собирается дождь.
— …Она так и не разъяснила своих отношений с Богом, но хотела быть похороненной здесь. Почему? Мне никак этого не понять. «Наш разум действует, не спрашивая нас» — так, кажется, у Скеллета.
— Может, вернемся домой автобусом?
— Да, пожалуй… Странно — сейчас почему-то туго с надгробиями. Это вот — видишь? — я сделал сам. Как он тебе?
— Вполне.
— Может, лучше было написать «Э. Лавиния»? Про «Элизабет» даже она частенько забывала.
— Так тоже ничего, папа.
— Ну, я рад, что тебе понравилось.
Вот так окончилась ее жизнь — под холмом, подтачиваемым грунтовыми водами, в этом обмене пустыми фразами между ее мужем и сыном. Уходя, Буш знал: ни он, ни отец никогда больше сюда не вернутся.
— Как все это бессмысленно, верно? Кем она была? Я не знаю. И ты не знаешь. В чем же тогда суть и смысл прожитой ею жизни? Может, в той точке на линейке с делениями с отметкой «шесть лет»? Раз так, выходит, ее жизненный путь шел не в гору, а под уклон; раз так, ей стоило бы прожить жизнь в обратном направлении: исцелиться от рака, снова стать молодой и вновь обрести свою наивную детскую веру!
Буш внезапно опомнился и оборвал свой монолог — он и не сразу осознал, что говорит вслух. К счастью, отец не отпустил никаких замечаний; они просто молча пошли прочь от могилы.
— Мы не задавались подобными вопросами, когда решили пожениться, — наконец еле слышно проговорил отец.
— Извини. Я просто идиот…
— Ты был смыслом ее жизни — так же как и я.
— Ерунда. Неужели назначение человечества — воспроизводиться и воспитывать следующие поколения?
Отец быстро зашагал вниз по холму.
Был серый стылый денек; дом так и напитался сыростью. Они более чем скромно пообедали: жареная картошка с солью, но и такой обед влетал ныне в кругленькую сумму. Отобедав, Буш уселся в приемной и раскрыл первый попавшийся пожелтевший журнал, выуженный из стопки.
Разрозненные строки — первые, бросившиеся в глаза — постепенно сложились в его мозгу в цельную картину происходящего. Весь маршрут своей жизни он проехал транзитным пассажиром — в дороге ссорился, мирился, вел случайные беседы, писал картины, нигде не застревая надолго. Так и случилось, что все глобальные события происходили где-то там, за пределами станционных строений, где ему никогда не приходилось бывать.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
