Автоматная очередь прошила дорогу позади, потом впереди. Генрих дал газ, и мотоцикл рванулся вперёд, потом обо что-то ударился, по крайней мере так показалось Гольдрингу, когда он почувствовал, что падает.
На штуцпункте услышали стрельбу, и к месту происшествия немедленно примчался отряд мотоциклистов во главе с перепуганным лейтенантом — Фауль приказал окружить всю местность, а сам бросился к обер-лейтенанту, который недавно, такой весёлый, выехал из казармы, а теперь неподвижно лежал в кювете, в нескольких шагах от своего мотоцикла.
Всю дорогу до Сен-Реми Фауль проклинал себя за то, что не дал Гольдрингу охраны, и желал только одного не наскочить на самого генерала Эверса. Но генерал был в штабе. Узнав, что его офицера по особым поручениям привезли без сознания, Эверс все раздражение сегодняшнего дня сорвал на Фауле.
Только когда врач сказал, что Гольдринг вне опасности, что он просто сильно ушибся, ударившись головой о скалу, генерал немного смягчился и отпустил начальника штуцпункта без сурового взыскания.
Враг и друг идут по следу
«Ох, как болит голова, как сильно болит голова!»
То ли наяву, то ли в бреду Генрих видит, как над его кроватью склоняется мать. Она кладёт прохладную ладонь на лоб сына, и на миг ему становится легче. Но только на миг. Потом снова начинает стучать и дёргать в висках… А откуда взялись эти двое — Миллер и Шульц? Они по очереди бьют его по голове чем-то тяжёлым. Что им от него надо? Ах да, они хотят, чтобы он назвал своё настоящее имя… Я Генрих фон Гольдринг, я Генрих фон Гольдринг… барон… Где это выстукивает маятник? Да ведь это же мамины часы, что висят над диваном! Только почему они оказались тут, над самым ухом? Вот сейчас маятник качнётся и попадёт ему прямо в висок… Надо сделать усилие и отвести его рукой, вот так поднять руку и…
Генрих вскрикивает от резкой боли в плече и просыпается. Две фигуры, в головах и в ногах кровати, стремительно вскакивают со стульев. Что это — Курт и Моника? Почему они здесь? И почему так нестерпимо болит голова?
— Герр обер-лейтенант, врач приказал, чтобы вы лежали спокойно.
Курт наклоняется и поправляет подушку под головой Генриха. Моника молчит. Она отжимает над тазом с водой белую салфетку и кладёт её Генриху на лоб. С минуту он лежит, закрыв глаза, стараясь вспомнить, что произошло. Действительность все ещё переплетается с виденным во сне. И вдруг страшная мысль о том, что он бредил вслух, возвращает Генриху сознание.
— Меня душили кошмары… Может быть, я кричал и говорил во сне? — спрашивает он небрежно, а сам со страхом ждёт ответа.
— Нет, герр обер-лейтенант, вы только стонали, всё время стонали… Мы с мадемуазель Моникой хотели вновь посылать за доктором.
Только теперь Генрих замечает, что и у Моники, и у Курта глаза покраснели от бессонной ночи.
— Я причинил вам столько хлопот, мадемуазель Моника, и тебе, Курт, — растроганно говорит Генрих и пытается подняться.
— Нет, нет, лежите! — вскрикивает Моника встревожено и наклоняется над Генрихом, чтобы переменить компресс…
Милое, такое знакомое лицо! Оно словно излучает ласку матери, сестры, любимой… И руки её тоже излучают нежность. Как осторожно они прикасаются к его лбу. Вот бы прижаться щекой к прохладной ладони и заснуть. И спать долго, ведь ему нужно так много сил!
На протяжении дня Миллер дважды приходил к Гольдрингу. Но поговорить с ним ему так и не удалось. А между тем начальник службы СС сделал всё возможное, чтобы выяснить обстоятельства нападения на обер-лейтенанта. Он сам тщательно обследовал место, где был найден потерявший сознание Генрих. Под одним из кустов он нашёл с десяток гильз от немецкого автомата. Возможно, в Гольдринга стреляли из того самого оружия, которое он ездил получать в Бонвиль.
Нападение на состав с оружием — вот где надо искать ключ ко всем остальным событиям! А именно здесь вся служба СС топчется на одном месте. До сих пор не удалось установить даже точной картины нападения на поезд. Показания солдат, бывших в охране, очень неполные, а зачастую и противоречивые. Лучше всех, конечно, мог бы рассказать обо всём обер-лейтенант Фельднер, сопровождавший эшелон. Но он всё ещё в тяжёлом состоянии, и врачи не пускают к нему. Очень хотелось бы посоветоваться с Гольдрингом и поделиться своими планами. После нападения на эшелон из Берлина пришло предписание усилить борьбу с маки, а когда там узнали о нападении на туннель, Миллеру строго приказали ежедневно рапортовать о мерах по ликвидации партизанского движения.
Пробил час, когда он может и должен продемонстрировать высшему командованию свои способности и доказать, что он достоин работы в значительно большем масштабе, нежели участок дивизии. Именно для этого Миллеру и пригодится Гольдринг. Стоит ему в двух-трех письмах к генералу Бертгольду упомянуть об активности и инициативе местного начальника службы СС, и Миллеру обеспечено повышение в чине. Особенно если он поймает тех, кто учинил нападение на Гольдринга. О, тогда Бертгольд сделает для него всё возможное! Итак, необходимо немедленно выследить виновников нападения на барона… А если не удастся напасть на их след? Ну что ж, в таком случае есть другой выход — арестовать нескольких крестьян, обвинить их в связи с маки, хорошенько нажать… и признание о нападении на Гольдринга в кармане! Но это дело завтрашнего дня, а сейчас надо непременно, как можно быстрее, повидаться с Генрихом.
Сегодня Генрих впервые поднялся с постели, и у него снова разболелась голова, в глазах потемнело. Визит Миллера был очень некстати. Но уклоняться далее от беседы с ним было небезопасно. Тем более, что сейчас надо быть в курсе всех дел. Сообщения немецкого командования говорят об отчаянных атаках ударной группы Манштейна, которая любой ценой старается прорвать кольцо, окружившее армию Паулюса. Советское радио сообщает о переходе советских войск в наступление и на других фронтах. События развиваются с нарастающей быстротой, и отлёживаться в такое время просто нельзя.
Миллер вошёл в номер Генриха возбуждённый, сияющий.
— Генрих, дорогой мой… вы разрешите так вас называть? Я буквально сбился с ног, разыскивая тех, кто стрелял в вас. И я найду их, обязательно найду! Арестую десять, двадцать человек, сам буду допрашивать, а найду. У меня и мёртвый заговорит! — Миллер горячо пожимал руку Гольдрингу.
— Я совершенно убеждён, что не причиню вам таких хлопот, герр Миллер.
— Миллер? Вы меня обижаете! Меня зовут Ганс, и если вы уже согласились, чтобы я без церемоний называл вас просто Генрихом…
