Читаем без скачивания Колодец желаний. Исполнение наоборот - Чулпан Тамга

ГЛАВА 14: ЦЕНА ВОПРОСА

1.

Они молча шли от фабрики к месту, где оставили машину, и каждый их шаг отдавался в ледяной тишине как приговор. Снег снова пошёл — мелкий, колючий, как техническая крошка из архивного дырокола, заметающий их следы методично и безразлично. Он падал на плечи, на головы, таял на разгорячённых от адреналина и спора лицах, и эта смесь физического холода и внутреннего жара казалась идеальной метафорой их состояния: внутри всё горело от ярости, стыда и горького осознания поражения, а снаружи сковывал ледяной, безучастный мир, которому не было дела до их дилемм.

Машина, серая «Лада» десятилетнего возраста, стояла как призрак в пустынном промзоновском переулке — брошенная, немодная, идеально вписывающаяся в пейзаж упадка. Артём вставил ключ, повернул. Мотор затрепетал, долго кашлял, прежде чем выдохнуть густые клубы пара, в которых смешался выхлоп и дыхание мороза. Печка дула еле-еле, слабым потоком воздуха, температура которого примерно соответствовала энтузиазму среднестатистического сотрудника ИИЖ в пятницу после обеда. Они молча сели внутри — он за руль, она на пассажирское сиденье, откинув голову на подголовник и закрыв глаза, будто пытаясь отключиться от реальности хотя бы на несколько минут.

Машина тронулась, медленно поползла по заснеженной, нечищеной дороге обратно к жёлтым огням спальных районов. Первые несколько минут в салоне царила тяжёлая, густая тишина, нарушаемая лишь воем ветра в щелях, монотонным стрекотом дворников, сметающих колючую крупу, и прерывистым, чуть хриплым дыханием Веры. Морфий на её плече принял свою самую незаметную форму — плоское, аморфное тёмное пятно на ткани поношенной куртки, почти неотличимое от тени, лишь изредка подрагивающее, как поверхность воды от упавшей капли.

Артём смотрел на дорогу, подсвеченную тусклым светом фар, но видел не её. Он видел кристалл. Эти чёрные, зловещие прожилки внутри него, пульсирующие в такт какому-то нечеловеческому ритму. Видел спокойное, почти благородное лицо Кирилла, его уверенные, плавные жесты оратора, а не безумца. Слышал его слова. Они звучали в голове, как навязчивый, идеально выстроенный логический алгоритм, и самое ужасное было то, что они не казались бредом сумасшедшего. Они казались… последовательными. Жестоко, пугающе закономерным выводом из тех самых посылок, которые Артём знал наизусть, как свой служебный номер. Именно это и вывело его из оцепенения, заставив нарушить тишину.

— Он прав в одной фундаментальной вещи, — тихо, почти невольно проговорил Артём. Голос его прозвучал хрипло, непривычно громко в маленьком, замкнутом пространстве салона, как будто он признавался в чём-то постыдном.

Вера не открыла глаз. Её веки лишь чуть дрогнули.

— В чём именно? — её голос был плоским, без обычной язвительной обертонов, уставшим до пустоты. — В том, что мы все в итоге умрём, и это будет хотя бы зрелищно? Или в том, что наша работа бессмысленна?

— В диагнозе. В том, что система даёт системный сбой. Что она… не справляется не с внешней угрозой, а с выполнением своей изначальной функции, — Артём сжал руль так, что кожа на костяшках натянулась и побелела. — Мы были созданы для сортировки и фильтрации желаний, категории «Альфа» через «Омега», для предотвращения энтропийных событий. Но в процессе… мы провели обратную операцию: отфильтровали жизнеспособность. Оставили стерильный, безопасный субстрат, годный лишь для архивации, а не для жизни. Пункт 4.7.1: «Минимизация побочных эффектов». Побочный эффект этой самой минимизации — минимизированная, обезжиренная реальность. И люди это чувствуют на клеточном уровне. Они перестают верить не в колодец, а в саму возможность чуда. Их желания становятся блёклыми, потребительскими, как список покупок. А когда приходит кто-то вроде него, кто предлагает им «настоящее», без гарантий и страховок, но зато без этих… этих проклятых ограничений, этой цензуры надежды… — он замолчал, сглотнув ком, который внезапно встал в горле.

— Они бегут к нему, — закончила за него Вера, всё ещё не глядя на него. Она открыла глаза, уставившись в потолок, покрытый трещинами и пятнами. — Как Алёна. Как те, чьи фотографии «до и после» раздавали на площади, словно рекламу диеты. Они так отчаянно, так истово хотят чуда, что готовы принять за чудо любой кошмар, лишь бы он был ярким, лишь бы он вырвал их из этой серой, предсказуемой плоскости. А мы… мы предлагаем им стабильность. Предсказуемость. Постепенное улучшение. Как будто жизнь — это график выплаты ипотечного кредита, где главное — не сорваться по безработице.

— Именно, — выдохнул Артём. Он почувствовал странное, почти болезненное облегчение от того, что она не просто слышит, а понимает. Не высмеивает его профессиональный кризис, а видит ту же трещину. — Он диагностировал болезнь с пугающей точностью. Но… — он резко, почти грубо повернул руль, объезжая глубокую колею, и машина жалко подпрыгнула, — …но его рецепт — это не лечение. Это яд. Красивый, сладкий, с блестящей упаковкой и обещанием вечного праздника. Классика мошенничества, просто применённая к области магии.

Вера медленно, словно против воли, повернула голову, глядя на его профиль, освещённый зелёным светом приборной панели. В этом тусклом свете её лицо казалось измождённым, старым, но глаза под опухшими веками были острыми, как скальпель.

— Ты только сейчас до этого додумался? — спросила она беззлобно, даже с оттенком усталой жалости. — Для меня это было очевидно с первой же встречи. Он — как тот самый липовый гуру на рынке, который продаёт «волшебные бобы из Шамбалы». Обещает золотые замки и вечную молодость, а на деле выращивает ядовитый души-eating стебель прямиком до небес, по которому потом заберутся великаны-коллекторы. Просто… у него лучше пиар. Дорогой костюм, харизма, пафосные речи о свободе. А суть та же — продажа воздуха под видом земли обетованной.

Артём хмыкнул. Звук получился горьким, скомканным, но это был всё же смех — первое проявление жизни после ледяного шока.

— Спасибо за наглядный и… аппетитный образ.

— Не за что, — Вера снова откинулась, уставившись в тёмное лобовое стекло. — Но самая мерзкая проблема в том, что его бобы… они чертовски работают. Они действительно что-то выращивают. Тот замок из сосулек на площади. Те самые «сбывшиеся» фотографии в газетах. Это же не голограмма и не массовый гипноз. Это материальная, осязаемая, пусть и кривая, реальность. И люди это видят своими глазами. Им уже всё равно, что корни этого стебля ядовиты. Они видят, что он растёт. Здесь и сейчас. А мы… — она провела рукой по лицу, — мы предлагаем подождать. Посадить своё семечко, аккуратно поливать его по графику, удобрять разрешёнными субстратами и надеяться, что может быть, через несколько лет, оно даст росток. Возможно, к пенсии.

Машина выехала на более оживлённую, хоть и пустынную в