«…можно опасаться, чтобы революция, пожирая, как Сатурн, одного за другим всех своих детей, не породила, в конце концов, деспотизм со всеми сопровождающими его бедствиями».
Достаточно точное пророчество!
Но восхищаясь предвидением Верньо, не будем забывать и о том, что такого рода проницательность стала свойственна жирондистам только тогда, когда они сами, в свою очередь, становились из преследователей – преследуемыми. Пока жирондисты громили с трибун короля и его двор – подобные мысли их не посещали.
Так оно обычно и бывает. Проницательность приходит не к партиям-победителям, а к побежденным, и чаще всего – слишком поздно.
Невзирая на красноречие Верньо, Чрезвычайный трибунал был создан, и жирондисты, так против него возражавшие, решили им воспользоваться против Марата. Он требовал «изгнать из Конвента изменников и роялистов» – 10 марта его призыв был воплощен в действие: парижане сделали первую попытку напасть на Конвент.
Нападение (так же, как и последующее, 31 мая, о чем речь пойдет дальше) было мирным: массовый митинг против жирондистских лидеров. Атака не удалась, отчасти, может быть, оттого, что лил проливной дождь и людей собралось меньше, чем ждали.
Тем сильнее возмутились жирондисты. Они потребовали – и добились – снятия неприкосновенности с Марата и предания его суду Чрезвычайного трибунала.
Это была с их стороны двойная ошибка.
Во-первых, Марат, крайне популярный в Париже, был единогласно оправдан присяжными и с триумфов внесен обратно в зал заседаний. Пытаясь погубить Марата, жирондисты удвоили его влияние.
Но еще хуже было другое. Жирондисты своими руками разрушили «талисман неприкосновенности», охранявший их самих.
До сих пор никто не ставил под сомнение принцип неприкосновенности народных депутатов – принцип, выдвинутый в 1789 году как краеугольный камень французской свободы. Не будем здесь спорить о том, насколько хорош такой принцип, важно, что теперь он был разрушен. Был создан прецедент: народного депутата можно арестовать, можно судить, в принципе можно и послать на гильотину.
И сразу же за этим партия жирондистов получает тяжелый удар: измена Дюмурье.
Дюмурье – генерал, авантюрист и дипломат – был другом жирондистам. Когда весной 1792-го пал кабинет фейянов и они пришли к власти, Дюмурье, с их одобрения, был назначен министром иностранных дел. Через три месяца, когда жирондистское министерство, в свою очередь, пало, он отправился генералом в действующую армию и осенью спас Францию, нанеся наступавшим союзникам поражения при Вальме и Жемаппе. Мимоходом заметим, что при Жемаппе отличился совсем еще юный герцог Шартрский, сын Филиппа Эгалите и будущий (1830–1848) король Франции. Дюмурье был провозглашен спасителем отечества, его друзья-жирондисты купались в лучах его славы.
Но и Дюмурье, вслед за Мирабо и Лафайетом, оказывается изменником! Кому же, кому! – спрашивали себя французы, кому теперь можно доверять!? И понятно, что репутация его друзей жирондистов оказалась сильно подмочена.
И вернувшийся в Конвент Марат еще энергичнее требовал изгнания из Конвента жирондистских лидеров. «Исключение двадцати двух» стало паролем для Парижа.
Наконец, в мае разыгрался завершающий акт войны. И теперь война словесная в несколько недель превратилась в реальную.
Но прежде чем перейти к майским событиям, я хочу сказать несколько слов об одном обвинении, которое монтаньяры выдвигали против жирондистов, – для нас оно абсурдно, но в нем виден дух эпохи.
Итак, противники обвиняли жирондистов в том, что они собирались на «тайные совещания», где разрабатывали свои планы (сами монтаньяры обсуждали свои планы открыто, в клубах). Обвинение было, с одной стороны, вполне справедливым – такие собрания действительно проходили на обедах у госпожи Ролан и в других местах, а с другой – совершенно абсурдным. С точки зрения здравого смысла, несомненно, что для того, чтобы проводить определенную политику, надо заранее договариваться: на чем мы будем настаивать, где можно пойти на уступки и т. п.
Но подобное обвинение не казалось абсурдным в конце XVIII века и в годы революции. Тогда вполне всерьез считали, что народный депутат должен следовать только указаниям своей совести (то есть не допускать никаких политических расчетов, не говоря уж о компромиссах), быть совершенно независимым (следовательно – никаких партий и фракций), и только этим может быть обеспечено общественное благополучие. И Бриссо вынужден был отбиваться от подобных обвинений, заявляя: «У Гюаде слишком гордая душа, Верньо слишком высоко ставит свою беззаботность, неотделимую от таланта, Дюко слишком умен и честен, Жансонне слишком глубокомыслен, чтобы сражаться под знаменами какого-нибудь вождя…» – так Бриссо пытался доказать, что жирондисты не строят никаких планов. Разумеется, тут он лицемерил, но его лицемерие в данном случае вполне простительно. Что еще можно сделать, когда от вас требуют отказаться от какой бы то ни было плановой политики?
Майские события и восстание 31 мая
13 мая парижанки раздели и высекли ярую сторонницу жирондистов, Теруань де Мерикур. Женщина от потрясения сошла с ума и оставшиеся 25 лет своей жизни провела в сумасшедшем доме. Конечно, можно говорить, что она «за что боролась, на то и напоролась»: это была та самая Теруань, которая еще недавно сама возглавляла женскую толпу. В октябре 1789 года она, с саблей и пистолетом, шла во главе женщин в Версаль, чтобы заставить короля перебраться в Париж, 10 августа она дала пощечину одному из своих врагов – и толпа тут же его линчевала. Теперь народное бешенство обернулось против нее. Но и жирондисты вправе были возмущаться.
18 мая Гюаде, один из самых радикальных членов своей партии[67], предлагает ликвидировать Парижскую коммуну, а сверх того – созвать в провинции, в Бурже, «запасной Конвент» из депутатов-заместителей. Если бы после этого Конвент в Париже был уничтожен, его бы заменил буржский.
Если бы предложения Гюаде прошли, жирондисты бы одержали победу – по крайней мере, на время. Началась суматоха. Хитрый Барер, все еще маневрировавший между жирондистами и монтаньярами, возразил: если Коммуна действительно составляет заговоры против Конвента, надо провести расследование. И предложил создать для такого расследования комиссию из 12 членов. Это был компромисс: декрет о роспуске Парижской коммуны принят не был, зато в комиссию вошли одни жирондисты.
Комиссия начала с арестов ряда видных деятелей Коммуны: Эбера (за статью из его газеты), Варле, одного из лидеров так называемых «бешеных», и еще нескольких человек. Коммуна возмутилась и потребовала их освобождения. В ответ пылкий Инар, которого жирондисты как раз провели в председатели Конвента, бросил, как пишут многие историки, «свое знаменитое проклятье Парижу». «Зала, – говорит современник – напоминала скорее арену гладиаторов, чем храм законов».
Чтобы лучше передать драматизм происходившего, вероятно, лучше привести стенограмму – со всеми скандалами и выкриками[68].
«Председатель [т. е. Инар]… Франция доверила Парижу национальное представительство. Париж должен его уважать [то есть – уважать Конвент]. Если Конвент будет когда-либо унижен, если когда-либо, при одном из тех восстаний, которые со времени 10 марта беспрестанно возобновляются и о которых правители города [т. е. мэрия, которая была с Конвентом на ножах] никогда не предупреждали Конвент… (на скамьях крайней левой поднимается резкий ропот; слева аплодируют).
Фабр д'Эглантин. Я прошу слова против вас, председатель!
Председатель. Если при этих постоянно возобновляющихся восстаниях случится, что нанесут оскорбление национальному представительству, то я заявляю вам от имени всей Франции… (На крайней левой кричат: „Нет, нет!“– Остальная часть Ассамблеи встает одновременно. Все члены кричат: „Да, скажите от имени Франции“).
Председатель. Я заявляю от имени всей Франции: уничтоженный Париж… (Яростные крики, раздающиеся на крайней левой, покрывают голос председателя. – Все члены с противоположной стороны восклицают: „Да, вся Франция отомстит достойным образом за подобное покушение“).
Марат. Сойдите с кресла, председатель: вы играете роль труса… Вы бесчестите Ассамблею… Вы покровительствуете государственным людям [в устах Марата – нет оскорбления хуже; „государственными людьми“ он иронически именовал жирондистов].
Председатель. Скоро будут искать на берегах Сены, существовал ли Париж… (На левой стороне подымается ропот. На противоположной стороне аплодируют.)
(Дантон, Дантцель, Друэ, Фабр д'Эглантин требуют слова.)
Председатель. Меч закона, с которого стекают еще капли крови тирана, готов обрушиться на голову всякого, кто осмелится стать выше национального представительства».
