юбки терся о кожу. Я сбросила туфли, расстегнула блузку и прошлась по дому, распахивая все окна, приветствуя вечерний ветерок на своей коже, как будто таким образом могла выпустить свою ярость. В спальне я порылась в половине шкафа Тома, срывая его рубашки, брюки и куртки с вешалок, в поисках чего-нибудь, что могло бы разозлить меня еще больше. Я даже вытряхнула его ботинки и вывернула носки. Но там ничего не было, кроме нескольких старых квитанций и билетов в кино, только один из которых был на фильм, который мы не смотрели вместе. Я сунула его в карман на случай, если он мне понадобится позже и мне не удастся найти более веских доказательств, и перешла к прикроватной тумбочке Тома, где нашла роман Джона Голсуорси, прочитанный наполовину, старый ремешок от часов, пару солнцезащитных очков, вырезку из «Аргуса» о клубе морского плавания и фотографию Тома вместе с его матерью в цветастом платье и отцом возле ратуши после того, как он был приведен к полицейской присяге.
Не знаю, что я надеялась найти. Или не найти. Любовное письмо от тебя? Это было нелепо; Том никогда не пошел бы на такой риск. Но все вышло наружу, и, глядя на вещи Тома вокруг меня на коврике, я увидела, что их не так уж и много. Тем не менее я продолжала копаться в барахле под кроватью, сметая в сторону ненужные носки, неоткрытую коробку с одеждой, носовые платки; моя блузка прилипла ко мне, руки стали серыми от пыли, и я не нашла ничего, что могло бы еще больше подогреть мою ярость.
Затем послышался звук ключа Тома во входной двери. Я прекратила поиски, но продолжала стоять на коленях у кровати, не в силах пошевелиться. Просто слушала, как он зовет меня. Я услышала, как он остановился у порога кухни, представила его изумление, увидев кусочки чайных тарелок на полу. Его голос стал настойчивым:
– Марион! Марион!
Я оглянулась на беспорядок, который произвела. Рубашки, брюки, носки, книги, фотографии – все разбросано по комнате. Окна распахнуты настежь. Гардероб опустел. Содержимое прикроватной тумбочки Тома рассыпано по полу.
Он все еще звал меня, но теперь медленно поднимался по лестнице, словно немного боялся того, что может найти.
– Марион, – звал он, – что случилось?
Я не ответила. Я ждала с совершенно пустым сознанием. Я не могла придумать никакого оправдания тому, что сделала, и при звуке неуверенного голоса Тома весь мой гнев, казалось, сжался в тугой клубок.
Когда он вошел в комнату, я услышала его вздох. Я сидела на полу, глядя на ковер, плотно застегивая блузку. Я наверняка выглядела жалко, потому что его голос смягчился, и он сказал:
– Черт возьми. С тобой все в порядке?
Я решила солгать. Я могла бы сказать, что нас обокрали. Что мне угрожал какой-то хулиган, который ходил по дому, разбивая наши тарелки и разбрасывая вещи Тома по спальне.
– Марион, что произошло?
Он встал на колени рядом со мной, и в его глазах была такая нежность, что я вообще не могла подобрать какие-то слова. Вместо этого я заплакала. Патрик, это было таким облегчением – позволить женщине выбраться на волю. Том помог мне пересесть на кровать, и я села, громко всхлипывая, широко открыв рот и не пытаясь прикрыть лицо. Том обнял меня, и я позволила себе роскошь прижаться мокрой щекой к его груди. Это было все, чего я хотела в тот момент. Слезы забвения капали на рубашку моего мужа. Он ничего не сказал; просто положил подбородок мне на макушку и медленно потер мое плечо.
После того, как я немного успокоилась, он попробовал еще раз.
– Что произошло? – сказал он добрым, но довольно строгим голосом.
– Ты собираешься в Венецию с Патриком. – Я сказала ему в грудь, не поднимая головы, зная, что говорю как вздорный ребенок. Как Милли Оливер, сидящая в луже собственной мочи. – Почему ты мне не сказал?
Его рука замерла на моем плече, и наступила долгая пауза. Я сглотнула, ожидая – вместе с тем надеясь, – что его гнев поразит меня, как волна жара.
– И в этом все дело?
Он снова использовал этот свой голос полицейского. Я знала его из нашего последнего разговора о тебе. Он подавил мелодию, намек на смех, который обычно стоял за всеми его высказываниями. У него есть этот талант, правда, Патрик? Дар быть физически в месте, разговаривать, отвечать, но на самом деле – эмоционально – не быть там вообще. В то время я думала, что это часть обучения полицейских, и какое-то время убеждала себя: Тому нужно так поступать, он ничего не может с этим поделать. Подавление себя было его способом справиться с работой, и это просочилось в его жизнь. Но теперь мне интересно, всегда ли это было его частью.
Я выпрямилась.
– Почему ты мне не сказал?
– Марион, остановись.
– Почему ты мне не сказал?
– Это разрушительно. Очень разрушительно. – Теперь он смотрел вперед и говорил спокойным, монотонным голосом. – Я должен рассказать все немедленно? Ты этого ждешь?
– Нет, но… мы женаты… – пробормотала я.
– А что насчет свободы, Марион? Что об этом? Я думал, что у нас есть понимание. Я думал, что у нас… ну, современный брак. У тебя есть свобода работать, не так ли? У меня должна быть свобода видеть того, кого хочу. Я думал, мы отличаемся от наших родителей. – Он встал. – Я собирался сказать тебе сегодня вечером. Патрик спросил меня только вчера. Он должен ехать в Венецию по работе. Какая-то конференция или что-то еще. Всего несколько дней. И ему нужна компания.
Говоря это, он начал поднимать одежду с пола и складывать ее стопками на кровать.
– Я не вижу проблемы. Несколько дней вдали друг от друга – вот и все. Я не думал, что ты откажешь мне в возможности увидеть мир. Я действительно так не думал.
Он поднял с ковра содержимое прикроватного ящика и положил его на место.
– Во всем этом нет необходимости – не знаю, как это назвать. Истерическое поведение. Ревность. Это то, что есть? Ты бы так это назвала?
Пока ждал моего ответа, он продолжал убирать комнату, закрывая окна, вешая пиджаки и брюки в шкаф, избегая моего взгляда.
Слушая его совершенно ровный тон, наблюдая, как он аккуратно убирает следы моего гнева, я почувствовала нервную тряску. Его хладнокровие пугало меня, и с каждым предметом, который он поднимал с пола, мое чувство стыда за то, что я ворвалась в дом
