Читаем без скачивания Опрокинутый купол - Николай Буянов

– Слушаю тебя.

– Мой господин повелевает: сложи оружие и открой ворота, тогда никого не тронем. Сам уходи с Оки, а людям своим накажи, чтобы исправно платили дань.

– Еще что скажешь?

Жидиславич ясно ощущал на себе пристальные взгляды из-за стены, поверх оперения стрел, чувствовал, как подрагивают пальцы стрелков на тетивах… И усмехнулся в длинные усы, развернув грудь – так, чтобы золотая гривна на шее ярче вспыхнула на солнце.

– Выдай мне Йаланда, – хрипло сказал он.

Обран задумчиво поскреб в бороде.

– Не обессудь, боярин, тут уж не мне решать. Я ведь не князь, лишь выборный глава. Как народ решит. А насчет Йаланда… Был где-то здесь, а где – бог ведает.

Поняв, что над ним издеваются, воевода чуть было не размахнулся, пуская копье в полет. Гневно сверкнул глазами, развернул коня и ожег плеткой по боку. Взлетел на пригорок, где поджидал Мстислав.

– Говоришь, Вепрь в крепости? – глухо спросил он.

И ничего не добавил.

А потом дружинные подняли мечи и тяжело пошли на тех, кто посреди широкого лога, за частоколом из дубовых бревен, отыскивал зорким взглядом охотника незащищенные места во вражеских фигурах: лицо, шею, колени, правую руку, сжимавшую оружие…

…Обран умер по дороге. Йаланду, несмотря на тяжелую рану в боку, все же удалось вырыть ножом неглубокую могилу. А вот как-то отметить ее сил уже не хватило. Так и вырос низкий безымянный холмик посреди заболоченной лесной глуши, на сухом островке, меж двух молодых осинок – вместо высокого кургана, выложенного изнутри берестой, где бы и упокоиться мерянскому князю по обычаю: чтобы богатое оружие и украшения лежали в головах, а в ногах свернулась молоденькая пригожая наложница, пожелавшая разделить с любимым долгий путь по загробным мирам…

Ветер доносил до Йаланда песню далеких сосен и запах паленого. Он без сил прислонился спиной к дереву и прикрыл глаза. Подумал как о чем-то неважном, что надо бы попытаться вытащить наконечник стрелы, засевший в боку и мешавший вздохнуть лишний раз. Да самому никак. А те, кто мог бы помочь – друзья, соратники, – лежали под открытым небом, и некому было закрыть им глаза. Отрадно одно: что Мстислав, потерявший в битве три четверти своих воинов, уйдет теперь с Оки надолго, если не навсегда – отлеживаться, зализывать раны.

(Через пять лет Новгородский князь снова придет к Дятловым горам и на месте сожженной крепости Тунез построит свой укрепленный городок, который вскорости падет под ударами мордвы и угорских племен. Мстислав спасется, ускачет вместе с ближайшими телохранителями через Березополье в Боголюбове… Но это будет последнее, что он успеет в жизни. После таких ударов встают не скоро. Или не встают вообще.)

Будто кто-то осторожно ступал по мягкому мху и рыжей траве. Йаланд сделал усилие, разлепил веки… И улыбнулся:

– Ирга, ты?

Она выглядела так же, как когда-то на лесной тропинке, при первой их встрече: в простеньком сарафане, с полным лукошком спелой земляники (хотя теперь была осень, золото дождем падало с берез, и высоко, в бездонной синеве, пронзительно-жалобно кричали журавли). Тяжелая коса спускалась до тонкой талии, чуть раскосые глаза смотрела ласково и выжидающе… Йаланд встал, не ощущая собственного тела, но чувствуя жар на щеках.

– Ирга…

– Все-таки Господь не позволил тебе подохнуть не от моей руки, – проговорил воевода Борис Жидиславич, выходя на круглую полянку посреди болотца.

Йаланд мгновенно схватился за меч. От резкого движения в глазах потемнело и на тот бок, где сидел наконечник, словно плеснули кипящей смолы. Ничего…

Появление воеводы, почерневшего и осунувшегося от долгой погони, а с ним – троих дружинников, наверняка сулило Йаланду смерть. Но он скорее обрадовался, чем огорчился. Теперь уж он постарается потешить Обрана, может, тот простит ему, что не был справлен по нему поминальный обряд. Новгородский воевода меж тем насмешливо сощурился: худой, обросший щетиной, в рубахе, покрытой заскорузлой бурой коркой, сын Мустая Одноногого казался измученным и больным. И совсем не опасным. Где тут с ним драться, разве что прикончить… Но сам нападать не спешил, ждал, пока двое ратников изготовятся к бою, встав слева и справа, в полукруг, а третий зайдет со спины…

«Верить и ждать…»

Так же, как в своем недавнем видении-сне, я поставил свечку за упокой и одними губами (атеистическое воспитание не позволило сделать это вслух) прошептал нечто вроде самодельной молитвы, успокаивая себя: может быть, Глеб там, на небесах, услышит и не обидится, что братец не удосужился загодя выучить текст. В конце концов, не в словах дело.

Церковь («златокудрая царевна», вспомнилось чье-то выражение) в этот неурочный час была пуста. Только в правом приделе, у решетчатой двери, похожей на вход в амбар, кто-то возился со связкой ключей. Я постоял минуту, всматриваясь сквозь огонек свечи в древние лики святых Бориса и Глеба (первые русские великомученики ответили печальными просветленными взглядами), вслушиваясь в гулкую тишину под расписным сводом, и сказал:

– Здравствуйте, святой отец.

Он оглянулся и выпрямился. Узкое лицо на секунду вышло в полосу света, будто озарившись изнутри, и опять скрылось в тени. Лицо было красивым, удивительно сочетавшим в себе суровую северную мужественность и спокойствие, даже нежность в больших мудрых глазах.

– Святой отец – звание, безусловно, почетное и соответствующее моему сану. Но все равно, есть в нем нечто… нескромное, что ли. Какое право, если подумать, я не смею причислять себя к лику святых? Так что зовите меня отец Дмитрий. Я вас знаю, сын мой? Кажется, видел в городе…

Я кивнул, непонятно почему чувствуя ком в горле. Отец Дмитрий заметил мое состояние, что-то там про себя сопоставил и мягко произнес:

– Это с вашим братом недавно случилось несчастье?

– Его убили, – глухо сказал я. – Выстрелили из арбалета.

– Да, ужасное злодейство. Надеюсь, убийцу нашли?

– Пока нет. Честно говоря, я рассчитываю на вашу помощь.

Он с сомнением покачал головой.

– Ну, если вы уверены, что я смогу… Прошу! Мы поднялись наверх, по «заходным полатям», прошли узкой сводчатой галереей с чисто выбеленными стенами. «Единственное уцелевшее строение, – пояснил отец Дмитрий. – Все остальное – звонница, кельи для монахов, хозяйственные постройки – было уничтожено в тридцатом году. Я те страшные времена не застал, а мой родной дядя, брат отца, был в ту пору воином-послушником».

– Воином? – удивился я.

– Гм… У вас, по-моему, не совсем правильное представление о монахах… Как об этаких кротких овечках, да?

– Что-то вроде. Если тебя ударили по правой щеке, подставь левую… и так далее. Хотя я помню примеры из истории: пресвитер Деметрий, монах Юлиан Венгерский, Пересвет…

– Все правильно. Служители Бога обязаны защищать свой храм.

– Что же тогда, в тридцатом, не защитили?

Отец Дмитрий задумчиво помолчал.

– Это, видите ли, сложный вопрос. Те, кто пришел сюда со злым умыслом, были ведь не какими-то иноземными захватчиками. Просто неразумные злые дети, которым взрослые дали в руки спички… Против них грех было поднимать оружие. Отец Илизарий, в те времена здешний настоятель, не разрешил, хотя монахи могли дать отпор… Это был тот случай, когда следовало молить Господа о прощении, а не о наказании.

Я с почтением потрогал массивную каменную кладку.

– Почему храм уцелел?

– Строили на совесть. Безбожники так и не сумели его взорвать. Внизу, у основания, еще сохранились шурфы для взрывчатки – своеобразная память.

Я посмотрел вниз. Отсюда, с галереи, был виден уголок монастырского кладбища – тихое место, благодатное: деревянные и металлические кресты, узкие сырые тропинки меж ухоженных холмиков с островками не растаявшего снега… Могила настоятеля Илизария – в центре, под сенью старого вяза (картинка из славного прошлого: пьяные голоса, раскрасневшиеся юные лица вокруг костра из икон, под присмотром «взрослого дяди» в пенсне и кожанке, спички в руках и лозунг «Все можно!». И – одинокий, но внятный голос, обращенный к небесам: «Господи, прости их, ибо не ведают они, что творят…»).

В келье отец Дмитрий кивнул мне на низкую скамью вдоль стены, сам сел напротив, указав на небольшой портрет, написанный маслом.

– Мой дядя. Здесь ему приблизительно сорок. Как вам?

– Портрет? Не очень, – честно ответил я.

– Гм… Господь в милости своей не одарил меня талантом, но одарил тягой к живописи. Результат вы только что оценили.

– Зато вы, несомненно, прекрасный специалист по древнеславянскому, – успокаивающе заметил я. – Я читал один ваш перевод…

– Да?

– Фрагмент летописи, найденный тогда же, в тридцатом году. Собственно, поэтому я и пришел.

– Вон оно что, – протянул отец Дмитрий. – Почему он вас так заинтересовал?

– Мне кажется… Нет, я уверен, что именно из-за него погиб Глеб.