сидели, покряхтывая и разминая спины четыре старика — самые почтенные старожилы Топкой пали; достаточно старые для того, чтобы помнить древние легенды этих краев, но недостаточно для того чтобы впасть в маразм. Особенно сильное впечатление на следователя произвел высокий, сухой как палка старик с окладистой белой бородой, сморщенным точно печеное яблоко лицом и совершенно разбойничьими черными глазками, хитро выглядывающими из-под кустистых бровей. Старика звали Виземир Лапка и Фигаро украдкой сглотнул ком в горле, увидев как сей почтенный седовласый муж разрезал досаждавшую ему муху на две половинки прямо в воздухе, просто подкинув вверх маленький топорик, точно по волшебству появившийся у него в руках. На столе к тому времени уже стоял огромный горшок с печеной картошкой, открытая солонка в которую эту самую картошку полагалось макать, блюдо с ароматнейшим постным маслом в котором плавали колечки лука и ледяных, только что из погреба соленых огурчиков и невероятных размеров блюдо, заваленное тем, что Бровар назвал «охотничьими кусами» — чем-то вроде котлет из рубленного мяса завернутых в прожаренные листики нежнейшего бекона источавшего одуряющий аромат чеснока. Перед каждым гостем поставили по граненому стакану, а затем жена старосты — дородная румяная баба с лицом ангела и кулаками кузнеца — принесла откуда-то бутыль с чем-то мутным и пахучим. Бутыль была столь огромна, что глаза следователя расширились от ужаса: таким количеством спиртного можно было напоить роту королевской гвардии и еще осталось бы на недельную попойку их денщикам.
Сели, выпили обжигающего нектара с резким запахом полыни и неведомых Фигаро трав, обстоятельно закусили, задымили трубками и начали рассказ. Один за другим, вспоминая и дополняя друг друга, не перебивая, но всегда находя момент дабы вставить словечко-другое. И постепенно оживала перед следователем и заместителем городского головы древняя, но от этого не менее удивительная легенда…
…Давным-давно, лет пятьсот назад, когда еще здравствовал Первый Квадриптих (трудно поверить, но Топкая Паль уже тогда стояла здесь, раскинувшись на лесной поляне, где бил из-под земли ледяной родник), приехал в эти места столичный вельможа, барон Оберн. Приехал и поселился в наскоро выстроенной усадьбе на холмах к востоку отсюда, где первое время и жил со своей немногочисленной свитой, десятком людей личной стражи и седым как лунь дворецким говорившим только по-немецки. Кто-то говорил, что барон попал в опалу у самого Мерлина Первого, кто-то рассказывал о неудачной попытке дворцового переворота и ссылке, кто-то — о запрещенных исследованиях (барон, как это вскоре выяснилось, был довольно сильным колдуном), но правды не знал никто, а слуги барона хранили молчание.
Сам Оберн редко показывался на людях, контактируя в основном с местными знахарями у которых он заказывал разнообразные декокты и вытяжки и с торговцами, что часто проезжали по здешнему караванному пути (те потом удивленно качали головами показывая длинные списки удивительных ингредиентов и веществ которые барон покупал через них в Столице и провинциях Халифата). Оберн очень быстро приобрел репутацию ворчливого склочника, острого на язык, скорого на руку, но, в целом, щедрого и справедливого. На вид ему было лет тридцать; за его длинные рыжие волосы Оберна прозвали «столичным львом». Одевался барон просто, всегда носил с собой шпагу — не изукрашенную золотом игрушку, а настоящую боевую шпагу, тяжелую и удобную — любил выпить, вкусно поесть, затащить в постель пару веселых девиц и набить морду-другую в местных деревенских кабаках. Словом, Оберн вел себя именно так, как и должен был вести себя опальный столичный аристократ, не особо богатый и не слишком заботящийся о соблюдении норм этикета.
Но настоящей дружбы между местными жителями и бароном так и не возникло — уж слишком много тайн окружало Оберна и уж слишком много историй о нем рассказывались лишь шепотом. Говорили, что вокруг его усадьбы по ночам кружат колдовские огни, что странные крики доносятся с чердака и что рядом с обиталищем барона иногда пропадают одинокие путники. Шептались о ночных торговых караванах, прибывающих к усадьбе Оберна в самый глухой час ночи, о людях с лицами замотанными черными тряпками, что разгружали на заднем дворе странные, резко пахнущие алхимией ящики, о том, что к усадьбе не приближаются ни звери, ни птицы и даже тучи обходят стороной низкий пологий холм, на котором стояло деревянное здание, похожее на наспех сколоченный ящик для овощей.
Шли годы. И все стали замечать, что время не оставляет на лице барона ни малейших следов. Ни один седой волос не появлялся в его огненно-рыжей шевелюре, ни одна морщинка не дерзала прорезать румяные щеки. И когда Оберну, по расчетам местных старожилов, должно было стукнуть шестьдесят, а его молодое лицо ни капли не изменилось, шепотки по углам стали совсем уж мрачными. Говорили что по ночам барон, обернувшийся летучей мышью, летает по округе высасывая кровь из честного люда, что Оберн приносит жертвы демонам, дабы длить свою жизнь без конца, и даже что барон — и не человек вовсе.
Поэтому когда стало известно, что Оберн собирается построить в здешних краях замок, реакция на эту новость была, скорее, скептической. Мол, «…ага, проклятый колдун хочет укрыться от расправы за каменными стенами, ну-ну…».
Торговцы, однако, довольно ухмылялись: большая стройка означала большие заказы, а большие заказы, в свою очередь — большие прибыли. Все больше караванов проходило через некогда тихий край; каждый купец, обладавший хотя бы зачатками предприимчивости, спешил первым наладить хорошие отношения с будущим покупателем и оттеснить возможных конкурентов. Собственно, именно тогда и появился на картах Нижний Тудым — тогда еще просто небольшая стоянка, где караванщики останавливались дать отдых лошадям, перегрузить товары и просто почесать языками.
Когда выяснилось, что замок барон будет строить на Вороньих скалах — в жуткой глуши к северу от Топкой Пали, окруженной болотами и непроходимым лесом, местные жители еще больше утвердились в своих подозрениях касательно Оберна. Однако же край жил, в основном, за счет торговли и когда по здешним дорогам пошли первые караваны со строительными материалами, все разом призаткнулись: слухи слухами, а деньга в карманах местных дельцов зазвенела вполне себе реальная.
Ни много ни мало — двадцать пять лет строился замок Шератон. Сотни строителей приехали в здешний лесной край из далеких городов (многие из них так и осели тут, обзаведясь семьями), лесные тропинки, по которым ранее едва проезжал обоз с дровами, превратились в широкие грунтовые дороги. Песчаный карьер выкопали на Мокрой Луговине, два каменных карьера — дальше к северу, почти у самого замка. Строительный тракт — добрая дорога, защищенная окопами от паводков
