Женщина не сразу впала в предсмертный сон. Последним, что она ощутила в душе, была безнадежная трагическая грусть. Но даже здесь, в этих холодных снежных стенах, Кэйко не смирилась.
Их было двое; они брели по краю пропасти, меж крутых и длинных скалистых склонов, по тихим снегам, где не появлялось ни человеческих, ни даже звериных следов.
Акира и Кэйтаро спешили, оба с тревогой вглядывались в синеватую мглу. Если пойдет снег, это будет очень плохо, едва на землю опустится ночь, все будет кончено. Акира пытался найти какие-то знаки: взрыхленный снег, поломанные кусты. Он настороженно прислушивался, надеясь обнаружить хотя бы что-то, нарушающее эту безмолвную пустоту, эту глубокую спячку природы. И еще он боялся увидеть птиц, боялся, потому что знал: птицы всегда сумеют найти добычу.
Сегодня Акира ходил за Мацуо, сыном Като, как ребенок ходит за матерью, и просил его сказать: как и когда. А главное – где? Он добился ответа на первые вопросы, но только не на последний. Тогда Акира позвал Кэйтаро, и они стали искать. Они блуждали уже несколько часов и видели всюду лишь сумеречный полог небес и зловеще синеющие снежные шапки гор.
Акира был единственным самураем, который не принял смерть и не поступил на службу к новому князю, а навсегда покинул крепость. И он чувствовал: что-то в нем умерло, какая-то часть души. Он знал, что ни Кандзаки, ни Като уже нет, и не хотел думать о том, что впереди его ждет еще и прощание с Кэйко. Он просто искал ее, искал среди этих сугробов, глубоких, как зимние сны.
Акира вспоминал, как однажды подобрал с земли замерзшую птицу. Тогда его охватила щемящая грусть, он был потрясен: в его душе словно бы образовалась дыра, в которую непрерывным потоком струился холодный ветер. А увидеть изуродованную падением с кручи, замерзшую насмерть Кэйко – этого не сможет вместить ни его сознание, ни его сердце! И все-таки он шел, стиснув зубы. Будет страшнее, если они просто подарят ее этой безжалостной вечной зиме.
Иногда мужчина искоса поглядывал на своего спутника. Он понимал, что в душе Кэйтаро жила надежда. Его взгляд был внимательным и пытливым, он казался очень собранным, двигался уверенно и, похоже, не сомневался в том, что они найдут то, что ищут. Но… он не предполагал, кого ищет на самом деле!
Акира решил не говорить ему правды. Пусть Кэйко останется для него безвестной женщиной, которую со временем можно забыть. Наверное, она сама хотела, чтоб это было именно так. Акира считал возможным отнять у Кэйтаро память, как ее некогда отняли у него самого.
Что ж, жизнь грубее и проще, чем мы думаем, и зачастую с ней невозможно спорить. Акира знал: в юности самое страшное прозрение со временем может превратиться в новую мечту. Но все-таки зачастую это бывает слишком мучительно и жестоко.
Вдруг Кэйтаро коснулся его рукава, а потом показал наверх. Там, на недосягаемой высоте, на ветке одинокого дерева трепетал яркий лоскут, точно лепесток цветка… Акира остановился. Значит, внизу… Только бы успеть до темноты!
Они долго бродили в снегах. Наконец Кэйтаро заметил на ослепительно-белом снежном полотне что-то черное – будто полоску сажи… Ее волосы! Сердце Аки-ры забилось так сильно, что стало трудно дышать. Кэйко, непредсказуемая, как ветер, и своенравная, как водный поток! Ему придется увидеть ее, уже перешагнувшую за порог жизни! Вдвоем они разрыли огромный сугроб. Вероятно, Кэйко пыталась выбраться, но не смогла, и ее замело снегом. Вскоре показалось ее лицо. Веки были сомкнуты, длинные ресниц, слиплись. В разметавшиеся волосы набился снег. Акира осторожно вытащил Кэйко из сугроба и крепко прижал к себе.
В это время Кэйтаро протянул руку и осторожно сжал запястье женщины. И в его взоре зажегся огонь. В безмятежной тишине слабые толчки ее пульса прозвучали как удары грома…
Двумя часами позже Мидори, поджидавшая их с лошадьми, несколькими слугами и самыми необходимыми вещами, наконец увидела своего супруга. Сегодня утром ее отец покончил с собой, а муж без всяких объяснений приказал собирать вещи и выезжать из крепости.
Теперь Акира шел навстречу с печальной ношей на руках, и, увидев выражение его лица, утром казавшегося пустым, как эти снежные просторы, Мидори поняла: у этой странной истории, наверное, будет другой конец.
Она шагнула вперед, и ее нежный голос прозвучал спокойно и деловито:
– Чем я могу помочь?
Она не думала, что муж разомкнет плотно сжатые губы и вернется оттуда, из той пустоты, что похитила его душу, но он произнес отчаянно, отрывисто и сурово:
– В тепло! Скорее! Быть может, еще не поздно!
И ей хотелось ответить: «Есть нечто такое, что поздно всегда, что не схватить, что будет служить вечной виной и укором, что не понять и не искупить никогда».
Медленно выплывая из мрака, Кэйко постепенно приходила к осознанию своего «я». Какие-то отблески, отголоски жизни проникали сквозь пелену забытья, но мыслей не было, какие было чувств. Впрочем, иногда ей казалось, будто она ищет хрупкий мост, соединяющий мир небытия с земным миром.
Кэйко понимала, что выиграла важную битву, битву со странными роковыми силами. Воля к жизни оказалась сильнее горестей и сильнее смерти, быть может, именно потому, что была жива любовь. Недаром говорят, что любовь – это закон Неба, дающий жизнь всему, что существует на земле…
Очень долго ее обступало ожесточенное враждебное безмолвие, непроницаемая тьма, но потом в какое-то мгновение Кэйко заметила слабый тревожный свет, услышала неясные звуки…
Окончательное пробуждение произошло внезапно, в одну секунду – она открыла глаза и, поняв, что сознание вернулось, сказала себе: «Я жива».
Кэйко лежала в хорошо натопленной комнате, вдобавок была тепло укрыта. Рядом сидела женщина, не служанка, а госпожа, хотя ничто не указывало на ее высокое положение. Кэйко помнила прикосновение ее руки к своим волосам и лицу: эта исцеляющая рука дарила прохладу в жару и согревала в холод.
– Простите меня за то, что я украла ваше письмо, – вдруг сказала женщина.
Кэйко пошевелила губами. Могло показаться, будто она отгородилась стеною молчания, чтобы защититься, но на самом деле она просто не могла говорить.
Женщина поняла. Она укрыла ее потеплее и тихо вышла. Но в другой раз заговорила снова, и Кэйко внимательно слушала. Она была благодарна этой женщине, покорна судьбе и не хотела ни в чем сомневаться, не желала ни с кем спорить.
Потом к ней пришли Акира и Кэйтаро. Они молчали, но по глазам молодого человека Кэйко поняла: он все знает, и ей вдруг стало так легко, будто душа унеслась в облака. Теперь можно было спать и ни о чем не думать…
Кэйко болела долго, почти до самой весны; она впервые встала с постели в тот день, когда Мидори положила ей на постель ветку цветущей сакуры.
