на время равны;
Оцепеняющий хлад с теплом остывающим спорил
В дни, когда винодел ягоды Вакха давил.
Битвы Плеяда начнет лихие над бездной морскою —
В землях восточных тогда бури родятся ордой.
В эту пору как раз я брега Дуная покинул,
Альп высоких хребты, что до небес достают.
Замысел был мой дойти до славного града на Рейне,
10 Коему блеск имен отдали Кея и Майн, —
Здесь впервые презрел германец писчие перья,
Чтобы ласкала взор буквы печатной краса.[439]
В сопровожденье слуги я шел по владениям свевов,
Коих Баценский лес кормит от многих щедрот, —
Так мы узрели струи, что несут и Коцер и Неккар
(Поит один виноград, соль производит другой,
Соль, что из вод текучих рождает огонь-созидатель,
Новую форму творя меж повивальных пламен).
Тут Венера опять мое сердце многой заботой
20 С толку сбивает и жар прежний умело живит.
Чуть я увидел рой прельстительных дев, что гуляют
В городе том, блеща форм и одежд красотой.
Стали усталую грудь ласкать их плавные речи,
Хоть и не мог понимать этот я свевский язык.
В путь надлежало идти, когда Фебов светильник вернулся,
И чуть живого меня вынес из города конь;
То я к созвездьям взлетал по вершинам гор вознесенных,
То меж тенистых долин шел мой извилистый путь.
Тело мое иссушала страсть величайшая снова:
30 Эльзу я видел опять, к сирому ложу припав.
Трижды, четырежды конь застывал между пашен безлюдных,
Трижды поводья коню я неохотно давал,
Все сомневаясь, не след ли в оставленный край мне вернуться,
Чтобы согреться твоим, милая Эльза, огнем.
Разум все же сумел победить безумство желанья,
Буйное пламя уздой смог от бесчинств удержать.
Тут я, все силы собрав, устремился в город на Рейне,
Где постепенно ушла тяжкая боль из души,
Ибо я стал изучать племена и грады германцев,
40 А заодно закон, правящий ходом светил.
Сколько истоков у Рейна и у двуименного Истра,
Где переходят вброд Липию, Лону и Рур,[440]
Где веселый Саар струится по трирскому полю,
Селла и Моза, слиясь, общее имя берут,
Где злосчастьем скончал свои несчетные битвы
Карл,[441] что был один целой Европе грозой,
Сколько галлов-врагов повергнуто Максимильяном,[442]
Дабы в добычу он смог обе Паннонии взять,
И как Италию он захватил, вдохновляя германцев,
50 Чтобы по праву вернуть Римской империи блеск;
Все это я решил взять предметом моих песнопений,
Коль моим сердцем любовь не завладеет опять.
2. К Венере и Купидону с увещеванием покинуть сочинителя, уставшего от любви
В дни, когда сил недохват, а лет прибавляются числа
И все быстрей мою жизнь к западным водам несет,
В дни, когда в теле моем остается лишь сила такая,
Как предзакатной порой в тающих Феба лучах,
В дни, когда ту же я зрю в своем лике вялость и бледность,
Что в омертвелых полях осенью позднею зрим, —
Отрок свирепый, уймись, прошу, отложи свои стрелы,
Острые жала не цель, в сердце мое не вонзай!
Ты, о нежнейшая мать, что мою измучила душу,
10 Мужу усталому дай ты, о богиня, покой!
Я ведь знамена твои вздымал под розовым небом,
Там, где холодный поток Вислы могучей течет,
А безудержный Дунай, который весь мир омывает,
Помнит войну, что я вел рьяно во славу твою.
Ныне же Рейн, что в конце изливается тройственным устьем,
Новое пламя зажег в сердце остывшем моем,
Ибо прекрасный лик мне явлен Урсулы дивной,
Гордо отвергнувшей все кроткие просьбы мои.
Чем очевидней отказ, тем сильнее в груди моей пламя;
20 Чаянье, раз появясь, не отойдет ни на шаг.
Странно, но так: чего лишен, то имею в избытке,
То, чего будто бы нет, есть через край у меня.
Но до поры, пока та, что любима, мольбы отвергает,
Мужа несчастней меня в мире во всем не сыскать.
Ты, о богиня, что грудь пронзила мне меткой стрелою,
Ты, что в надежный союз две съединяешь души,
Либо сама угаси, о нежнейшая, буйное пламя,
Либо, чудесная, дай мне неотложно совет!
Ибо как Цинтия диск, к созвездью Весов[443] приближаясь,
30 Вместо летних спешит зимние звезды зажечь,
Так и сердце мое, пораженное новой любовью,
Ночью пылает, растя необоримую страсть.
Все же мягче она, чем встарь бушевавшее пламя,
В дни, когда в остье[444] небес Феб лучезарный стоял.
Как привыкло бродить закрытое сусло в сосуде,
Что винодел на огне греет с обеих сторон,
Так и сердце мое в пламенах внезапных вскипает,
Бьются в жестоких боях влага и едкий огонь.
Если избавить от войн ты меня своевольно не хочешь
40 И не желаешь совет мне примирительный дать,
В честь не сложит твою германский поэт песнопений
И на тевтонской земле ты не почтишься хвалой.
Ты, что все единишь во вселенной стихии, Венера,
Души связуй, но мой плот утлый, молю, пощади!
Чуть я закончил речь, устремилась Венера златая
В дом мой, — голубка влекла нежная с неба возок,
Рядом с богиней вился Купидон, ласкающий души,
И красотою блистал Граций троящийся лик.
Смесь благовоний лилась — восторгаясь, их ноздри впивали,
50 В доме во всем аромат всюду небесный стоял.
Слово Венера рекла, что богов песнопенья смягчают,
Коль к песнопеньям к тому ж щедро прибавить дары;
В той же связи состоят мое сердце и рейнские девы,
Что не спешат угождать тем, кто придет без даров.
3. К Урсуле с жалобой на то, что сочинитель пленен любовью к оной
Урсула, рейнских дев красота твоя всех посрамила,
Как огнедышащий шар звезд затмевает огни,
