Когда я проснулся, она сидела подле меня. Уже совсем стемнело.
– Я тоже поспала, – сказала она. Потом добавила:
– Ты не хочешь пойти поесть?
Должно быть, я спал долго и очень глубоко. На все это время я напрочь забыл о ее существовании. И вспомнил об этом внезапно, сразу же узнав ее по голосу. Мы едва видели друг друга. Я вскочил, обхватил ее руками и опрокинул прямо на палубу, рядом с собой. В этом резком, почти грубом движении, как порой бывает, когда неожиданно пробуждаешься от сна, должно быть, сжал ее слишком сильно. Я не очень-то соображал, что делал и как долго лежал так во тьме, держа ее в объятиях, крепко-крепко прижимая к себе.
– Что с нами происходит? – едва слышно прошептала она.
– Ничего.
И сразу выпустил ее из рук.
– Нет, что-то происходит.
– Да ничего такого с нами не происходит, – возразил я. – Просто я немного переспал.
Потом поднялся и повел ее в бар ужинать. После ночной тьмы свет ослеплял. Глаза у нее были расширенные, какие-то изумленные и даже, как мне показалось, немного больше, чем можно было бы ожидать. У меня возникло подозрение, что она уже поняла, что произошло. В баре оказались Лоран и еще один матрос, они уже кончили есть и просто сидели, болтали.
– При этакой скорости, – заметил другой матрос, – мы вмиг дойдем до Сета.
Лоран не поднялся с места. Она немного поговорила с ними довольно рассеянно. Об Эпаминондасе. Матрос, его звали Альбером, посоветовал ей нанять Эпаминондаса. Ни он, ни Лоран ни словом не обмолвились насчет его телеграммы. Эх, что говорить, заметил другой матрос, второго такого, как Эпаминондас, во всем мире не сыскать. Она не возражала, пообещала взять его на яхту и очень быстро прекратила разговор. Когда наши взгляды встречались, мы оба опускали глаза. Мы не могли разговаривать друг с другом. Это было так очевидно, что, по-моему, не укрылось даже от Лорана. И тот довольно поспешно покинул бар. Стоило ему выйти, как тут же появились еще двое матросов. Один из них включил радио. Передавали новости насчет восстановления Италии. Она вытащила из кармана брюк карандаш и написала на бумажной салфетке: «Приходи». Я рассмеялся. И едва слышно заметил, нет, не каждый же вечер, это уж чересчур. Она не засмеялась, не настаивала, просто пожелала спокойной ночи двоим матросам и вышла.
Я покинул бар почти тотчас же вслед за ней и отправился к себе в каюту. У меня не было сил даже лечь в постель. В зеркале я увидел какого-то незнакомца, который грыз свой носовой платок, пытаясь удержаться и не позвать ее. Она появилась почти тотчас же после меня.
– А почему нельзя каждый вечер? – спросила она.
Я не ответил.
– Что тут плохого? – не унималась она. – Какой тебе вред, если даже… – Она все же улыбнулась. – Ты станешь проводить со мной каждый вечер? Не все ли равно, я или какая другая женщина…
– Через пару дней, – пообещал я.
Пожалуй, больше всего остального я пока что все-таки любил просто смотреть на нее.
– Если бы я знала, – проговорила она, – я бы и тебе сказала, будто просто совершаю морское путешествие.
От этой мысли мы оба рассмеялись. Она уселась на край моей койки, подняв ноги и обхватив руками колени.
– История как история, – заявила она, – ничего особенного, должно быть, ты просто неправильно ее понял.
– Не в этом дело, – ответил я. – История-то и в самом деле обычная, даже, я бы сказал, вполне банальная.
Она улыбнулась немного насмешливо. Ей было не очень удобно сидеть на краю койки, босоножки свалились с ног и упали на пол.
– В чем же тогда дело?
– Вовсе не в этой истории. Просто все это очень утомительно.
Она опустила глаза и, как и я, уставилась на свои голые ступни. Так продолжалось довольно долго. Потом, совсем другим тоном, будто речь шла о каких-то обыденных вещах, снова задала мне вопрос:
– Тогда скажи мне, что с нами происходит?
– Да ничего такого с нами не происходит. Должно быть, это прозвучало довольно грубо. Она снова улыбнулась.
– Я сказала тебе, будто спала, – призналась она, – но это неправда. Я не смогла заснуть.
– Что ж, – ответил я, – тем лучше, еще одна причина, чтобы пораньше лечь в постель.
Она не сдвинулась с места.
– Знаешь, ведь есть большая разница между вещами сказанными и несказанными.
– Ты мне уже говорила это. Но я не знал, что до такой степени.
– А я, – ответила она, – ведь я-то знала. – Потом как-то рассудительно добавила: – Надо бы тебе найти на яхте какое-нибудь занятие.
– Я как раз собирался заняться ловлей селедки.
Она даже не улыбнулась.
– Ступай к себе в каюту.
Должно быть, я слегка повысил голос. Но она даже не шелохнулась, будто я вообще не произнес ни единого слова. Обхватила руками голову и застыла так, будто навечно.
– Да, так оно и есть, – едва слышно прошептала она, – большая разница. Чем больше живу, тем больше убеждаюсь.
– Дура ты набитая.
Она подняла голову и с какой-то спокойной иронией проговорила:
– Мы ведь научимся с тобой разговаривать, ты и сам это знаешь, правда?
– А как же иначе, мы обязательно будем разговаривать, – подтвердил я, – создадим с тобой такую милую дружную семейку, самую временную и непостоянную, какую только можно себе вообразить. А теперь ступай к себе в каюту.
– Не волнуйся, – мягко ответила она, – я уйду.
– Наступит день, – пообещал я, – когда твоя дурость хоть немножко поутихнет, тогда я расскажу тебе ужасно забавную историю, длинную-предлинную, без конца.
– Какую историю?
– А какую бы тебе хотелось услышать?
Она опустила глаза. Я держался поближе к двери, чтобы не подходить к ней. Она прекрасно это видела.
– Давай сейчас, – предложила она, – расскажи сейчас.
– Сейчас не могу, еще не время, слишком рано. Но очень скоро я уже смогу набросать тебе наиболее важные моменты этой истории. И расскажу об искусстве отгонять от себя мысли о нем.
– Что касается искусства отгонять от себя мысли о нем, – чуть удивилась она, – то тут никто в мире не сможет рассказать мне ничего нового.
– А вот о том, как изгонять их вместе, тут, думаю, я смогу кое-чему обучить даже тебя. Ступай к себе в каюту.
Она послушно поднялась, надела босоножки и ушла к себе в каюту. А я взял одеяло и отправился спать на палубу.
Проснулся я снова от холода. Мы только что обогнули Корсику – судя по всему, было где-то чуть больше пяти утра. Ветер доносил до яхты аромат лесных зарослей. Я оставался на палубе, пока не взошло солнце. Успел увидеть, как исчезла за горизонтом Корсика, и почувствовать, как понемногу рассеивался запах леса. Потом я спустился к себе в каюту. И провел там в какой-то полудреме почти все утро, после чего снова вышел на палубу. Ее я увидел только в полдень, за обедом. Вид у нее был спокойный и даже веселый. Мы избегали разговаривать друг с другом, оставаться один на один в баре. Я пожалел, что у нас уже вошло в привычку есть за одним столиком. Но теперь мы уже не могли этого изменить хотя бы из-за матросов. Едва покончив с едой, я сразу оставил ее и отправился к Лорану, который в тот день нес вахту в штурманской рубке. Поговорили о том о сем. Только не о ней. О Гибралтарском матросе. О Нельсоне Нельсоне. Я был там уже с полчаса, когда появилась она. Похоже, она была немного удивлена, застав меня там, но почти не подала виду. Впервые с тех пор, как я узнал ее, вид у нее был какой-то чуть праздный, этакая скучающая бездельница. Уселась у ног Лорана и сразу подключилась к нашему разговору. Мы как раз говорили о Нельсоне Нельсоне и дружно смеялись.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
