Читаем без скачивания Анатомия Комплексов (Ч. 2) - Райдо Витич

— Хорошо. Предположим, ты не хочешь видеть Сокола, Макса, но Олесю? Вы ведь с ней подруги с ясельной группы. Она хочет возобновить отношения.

— А я не хочу.

— Почему? Обиделась? Считаешь ее виновной? Так, она раскаялась, постоянно у тебя прощения просит, плачет вон, а ты…Тебе ее не жалко?

— А за что ее жалеть? Ее вина — ее фантазия, ко мне это какое имеет отношение? Ни ее, ни кого-то другого я ни в чем виновным не считаю, а что они там себе придумали — их дело. Может, им так нравится: виниться, плакаться. Не нравилось бы, подумали и поняли, что все это ерунда.

— Алена, — укоризненно качнул головой мужчина, — откуда в тебе эта черствость? Разве этому тебя мама учила?

— Саш, меня много чему учили и тебя, но в основе своей — бесполезному и даже обременительному. Что ты хочешь? К чему этот разговор? Хочешь убедить меня, что я не права и должна надевать фальшивую улыбку радушия и сидеть в обществе бывших знакомых, пока те не соизволят испариться? Уволь. Эти игры уже не для меня. Я не желаю тратить свое время на пустую болтовню и не нуждаюсь в обществе других людей, кроме вас.

Миша шумно отхлебнул чай, скрывая хитрую улыбку. Саша нахмурился:

— Ты рассуждаешь, как эгоистка.

— Да, разумная эгоистка, — кивнула девушка и захрустела соленым огурцом, поглядывая в кухонное окно. На улице шел снег. Середина декабря ознаменовалась снегопадами. Четыре года она не видела подобного великолепия, да и раньше, когда жила здесь, мало обращала внимания, а восхищалась разве в детстве, по наивности души.

— Снег давно не видела? — спросил Михаил.

— Да, четыре года…

— И соленые огурцы? — спросил Саша.

Алена с укором глянула на брата:

— Тоже. А что, напрягаю хрустом?

— Нет, количеством. Каждый день по банке. Ты не беременна, случаем? — взгляд мужчины был неумолим. Он будто наказывал ее за недавние высказывания.

— Случаем?…Нет и обязуюсь забеременеть без случая — по плану. А огурцы, к вашему сведению, монсеньер, не только будущие мамы любят.

— Обиделась?

— Нет.

— Это он тебе пример шокирующей бестактности привел. Око за око, так сказать. Но на тебя не подействовало, — пояснил Саблин.

— Странно, да? — выгнула бровь Алена.

— Для меня — нет. Я даже восхищен вашей платформой мировоззрения. Бис!

— Виват эгоизму? — недовольно посмотрел на него Саша.

— Если подобное уважение к себе можно назвать эгоизмом, то разумным, в этом твоя сестра права.

— А есть разница?

— Огромная. Тебе самому-то гости не надоели? Набеги хана-Батыя: один Сокол ваш чего стоит…Нет, Алена умничка, завидую.

— Я хочу, чтоб все встало на свои места. Чтоб у нее друзья появились, близкие,…

— Зачем? — озадачилась девушка.

— Затем, что я не вечен, мало ли…С кем останешься?

— Одна, — равнодушно пожала та плечами.

— Хорошо, а не страшно?

— Абсолютно. Привыкла.

— А поговорить не хочется?

— Когда хочется, я с вами разговариваю.

— А если тема …не для мужского восприятия?

— Например?

— Женские дни! — брякнул Саша и губы поджал: он дурак или она в дурочку играет?

— И что? Это большая новость для вас?

— Но это не принято…

— Кем не принято, к тому и обращайся, а меня эта тема не напрягает, как и любая другая. Легко обсужу ее с вами.

— И не постесняешься?

— Чего?! — раздраженно воскликнула Алене. Надоело!

Мужчина немного растерялся и задумчиво сказал:

— Ты очень изменилась.

— Это плохо? С чьей точки зрения? Твоей? Допустим. Но речь идет обо мне. Этомояжизнь. Мненравится проводить время в обществе Аристотеля и легких женских романчиков, а не в обществе Олеси Проживаловой. Мненравятся соленые огурцы и категорически не нравится навязчивое любопытство. У каждого есть право выбора. Лично свое. И если ты уважаешь себя, то выберешь то, что нравится тебе, а не другим, и будешь, удовлетворен потраченным временем, а не угнетен тем, что пришлось исполнять обременительную роль. Я знаю, что уважение основывается не на фальши, а на искренности, и если я не стану уважать себя, другие тем белее не станут. И пойми, для всех хорошим все равно не стать, проще стать хорошим для себя. И приятно, и не так хлопотно.

— Бис! — хлопнул в ладоши Михаил. — Классные принципы, не поделитесь способом их приобретения и претворения в жизнь?

— Четыре года в неизвестности, — бросил Саша и покосился на парня. — Весело тебе? А теперь представь, как она с ними будет жить?

— Ну-у…тяжело, — кивнул тот, признавая.

— И одиноко.

— А может именно к этому она и стремится?

— Нормальный человек не может стремиться к одиночеству.

— Почему? Ненормальные вон к общению стремятся, отчего не может быть наоборот?

— Потому, что речь идет о моей сестре!

— Я вам не мешаю? — спросила Алена, поглядывая на мужчин, как на расшалившихся школьников.

— Да, нет, — блеснул озорной улыбкой Михаил.

— Спасибо, — кивнула она.

Саша промолчал.

Ужин закончился умеренным нейтралитетом оппонентов.

Декабрь походил к концу, поток гостей схлынул, постепенно сойдя на нет, и Саша больше данную тему не поднимал. 29–го они втроем прошлись по магазинам и набрали всего, что нужно для празднования Нового года: елку, продукты на стол, включая мандарины и шампанское, и, конечно, подарки.

Предпраздничная суета вызывала у Алены чувство тихой радости с ноткой ностальгической грусти.

Мужчины начали устанавливать мохнатую ель в родительской комнате, а девушка стояла у входа, подпирая косяк, и с материнской улыбкой на устах наблюдала за их действиями. Ель была довольно большой, объемной и никак не хотела стоять: то кренилась влево, то заваливалась назад, то сваливала ветками Мишкины конспекты со стола, то лезла иглами в лицо Саши. Мужчины фыркали, незлобиво поругивались, препираясь, и к 11 вечера все ж смогли ее закрепить. Ворковский достал с антресолей коробку со старыми елочными игрушками и принес в комнату, а Миша, довольный проделанной работой, сидел на спинке дивана и чистил мандарины.

Честь наряжать новогоднее чудо была предоставлена девушке.

Алена села перед коробкой на колени и с благоговением начала извлекать мишуру, шары, стеклянные фигурки. Каждая рождала воспоминания, будила ощущения и запах тех лет.

Вот маленькая арфа, которую она считала волшебной и естественно самой настоящей, принадлежащей когда-то не иначе, как эльфам, вот Дед Мороз с поцарапанным носом…

Воспоминания слились с запахом мандарин и хвои, а ворвавшийся в форточку порыв стылого ветра довершил впечатление. Алена нахмурилась, вглядываясь в голубой пластиковый шар с радужными разводами — голубой, как глаза Эйфии. И стало вдруг до слез, невыносимо грустно, что ее девочка никогда не увидит увешанную игрушками и серебристым дождиком елку, не полезет под нее, как это делала она, за шуршащими мешками с конфетами и апельсинами. Алена не купит ей игрушку и не положит под елку от имени Дед Мороза, не увидит, как радуется маленькая проказница, не услышит ее восхищенного возгласа…

Как она живет без матери? Как живет Рэнни? Здоровы ли они, счастливы? Помнят ли о ней? Скучают?

А много ли она сделала для них? Проявила ли достаточно тепла и любви, чтоб они скучали о ней, помнили?

Мать, которая не чувствовала себя матерью и с тайной радостью спихнула их на попечение нянек. Мать, исполняющая свой долг, как рабочую обязанность. Вправе ли она называть себя матерью?

Она родила слишком рано. Она была не готова к этому и хоть сильно любила их, но столь же сильно и тяготилась ими. Она не понимала всей меры ответственности. Материнские чувства лишь теплились в ее сердце, но не жили полнокровно, не имели почвы для развития и осознания. Она была занята борьбой с Лоан. Собой. Подругами и их проблемами. Фальшивые ценности были ей дороже истинных.

Почему она поняла это так поздно? Почему не тогда?

Девушка разрыдалась, прижимая к груди шар, как голову ребенка.

Ну, почему Рэй не вбил ей в голову истину? Почему был так терпелив и добр к ней? Потому, что любил? Ни разу не сказав об этом, доказывал делами свое отношение к ней, ежеминутно, ежечасно. А она ждала слов, возвышенных признаний. Она хотела играть, не любить самой, но позволять любить. Она словно жила по сюжету любовного романа и очень огорчалась, когда герой не соответствовал принятым описаниям. Глупая, избалованная девчонка!

— Аленушка, ты что? — испугался Саша, обнял, желая успокоить, но эта жалость вызвала в ней еще больший поток слез. Она смотрела на елку и пыталась сказать, что не может ее видеть, что она напоминает ей о детях и той безответственной, безалаберной жизни, что она вела. Но из горла вырывались лишь всхлипы.