Мы стояли за низкой стеной — так близко, что вдыхали запах бычьего пота и ощущали возбуждение зевак. Впрочем, некоторые не смотрели или не могли смотреть.
— Быки — древние животные, — рассказывал Эрнест Биллу предыдущим вечером в кафе. — В течение шести столетий их учили делать то, что они делают сейчас, — бежать на арену и на пути к смерти пронзать рогами все, что смогут. Все это чертовски прекрасно. Подожди, сам поймешь.
— Я готов, — сказал Билл, но теперь на улице, когда все было хорошо видно, его готовность пошатнулась. Пока мы стояли, один молодой человек слишком близко подбежал к крупному быку и был откинут к стене футах в двадцати от того места, где находились мы. Мы слышали, как хрустнуло его вывернутое плечо. Юноша кричал и пытался вскарабкаться на стену, лицо его исказил страх.
— Для тебя это слишком, старик? — спросил Эрнест, увидев, что Билл отводит глаза.
— Возможно, — ответил Билл.
Эрнест стоял рядом с Дафф, раскрасневшийся от возбуждения.
— Ты только посмотри! — Он указывал туда, где бык с низко склоненной квадратной мордой шел на молодого человека. — Зрение у быка плохое, но он чует добычу, ему только нужно время. Взгляни на него сейчас. Господи, да он подходит.
— Не верю, что для тебя это спорт, — тихо сказал Билл Эрнесту.
— А что еще? Это жизнь и смерть, братишка, — то, что происходит каждый день.
Бык выступил вперед, нацелившись левым рогом, крупная голова склонилась набок — поистине само исчадье ада, и кинулся на карабкающегося по стене кабальеро. Но тут тому из-за стены протянули руку. Мы не видели, кто предложил помощь, но юноша был спасен. Ему хватило силы перемахнуть через стену и оказаться на свободе. Когда стало ясно, что с ним все в порядке, по толпе пробежал смешок.
— Думаю, ты разочарован, — сказал Билл, многозначительно глядя на Эрнеста.
— Вовсе нет.
— Он ранен? — спросила Дафф.
— Возможно. Такое случается. Я сам видел.
— Захватывающее зрелище, правда? — сказала она.
— Дьявольски захватывающее.
Мимо нас пробежал последний бык, позади торопились pastores,[11] а потом взлетела ракета, говорившая, что все быки в загоне.
— Какие красавцы, — сказала Дафф.
Я пыталась вспомнить, казались ли мне быки красавцами в тот первый раз, когда Эрнест наставлял меня, как сейчас наставлял Дафф. За последние два таких коротких года моя жизнь сильно изменилась, но, помнится, тогда, захваченная зрелищем, я оставалась спокойной: ведь я ждала ребенка и чувствовала себя в безопасности, защищенная от всего плохого. Тело мое жило своей жизнью, а животные тоже следовали своей судьбе. Я следила за происходящим, не чувствуя боли или страха, — просто сидела рядом с Эрнестом и обметывала одежду и одеяльца для нашего малыша, который должен был появиться на свет через три месяца вне зависимости от того, что происходит в этот день. Я помнила также, что мне нравилось все происходившее ночью — танцы и фейерверки, хотя спать под этот шум было невозможно.
Казалось, тогда мы были единственными американцами в Памплоне. Эрнест называл город Райским садом, но за прошедшее время он заметно изменился. Лимузины привозили богатеев из Биаррица. Шоферы в униформах всю ночь открывали дверцы, а потом ждали у автомобилей, когда пирующие хозяева устанут и вновь заберутся в кожаные коконы, распространяя вокруг запах шампанского. Но хотя богатые и обладают способностью все портить, это место было испорчено еще раньше.
Гарольд по-прежнему сходил с ума по Дафф. Это было заметно за обедом, когда он то бледнел и вел себя как последний викторианец, то суетился и подзывал официанта, чтобы убедиться, что ей принесут нужный напиток.
— О, не беспокойся, дорогой, — говорила она. — Я пока еще жива.
Мы все собрались за одним столом, стоящим на свежем воздухе: Дафф, Эрнест и Гарольд — по одну сторону, Пэт, Билл и я — по другую. Пэт надел великолепный летний костюм и синюю полотняную куртку. Он купил в городе такой же берет, как у Эрнеста, и носил его слегка набекрень. И все же, несмотря на цивилизованность своего облика, Пэт, заметив подозрительную предупредительность Гарольда по отношению к Дафф, не выдержал и перешел в открытое наступление.
— Передохни, Гарольд, — рявкнул он. — Пойди лучше погуляй.
— Да заткнись ты, — отозвался Гарольд. — Или вот что — выпей еще рюмочку. — Повернувшись, он громко крикнул в никуда: — Принесите этому мужчине чего-нибудь выпить!
Как раз в это время к нам подошел Дон Стюарт, спокойный и подтянутый, в серых фланелевых брюках и белоснежной рубашке. Он оглядел наш стол, мгновенно уловив напряжение.
— Кто умер, друзья?
— Никто, о ком стоило бы говорить, — ответил Эрнест.
— Вдруг ужасно разболелась голова, — сказала я. — Надеюсь, вы извините меня. — Обогнув свою сторону стола, я остановилась рядом с Доном.
— Почему бы тебе, Дональд, не проводить малышку? — попросил Эрнест.
— Все хорошо, — сказала я. — Сейчас все пройдет.
— Неправда, — возразил Дон. — Ты белая, как бумага.
Не успели мы сделать и несколько шагов, как сидящие за столом сдвинулись, и теперь никто бы не сказал, что раньше там кто-то был. Эрнест придвинулся ближе к Дафф, Пэт тоже постарался сесть неподалеку. Дафф восседала в середине стола, как плавучий остров из безе. Похоже, она ничего не заметила.
Я была благодарна Дону за его согласие проводить меня, так как действительно чувствовала себя одинокой, а с Доном было легко. Со времени нашего знакомства прошлым летом он всегда тянулся ко мне в компаниях. Я видела в нем родственную душу: он тоже не совсем пришелся в Париже ко двору. Дон был умным, интеллектуальным писателем, окончившим Йельский университет, и в то же время оставался мальчишкой, выросшим на ферме в окрестностях Колумбуса в штате Огайо. А в Париже все были такие радикальные, вызывающе-яркие, совершавшие из-за других необдуманные поступки.
— Странно, почему никто не помнит о нормальных жизненных правилах, — сказал он мне однажды. — Ведь я тоже был на войне. Теперь же все стало по-другому, в чем же дело? — Он стал серьезным. — Я тоскую по хорошим, старомодным, честным людям, которые пытаются что-то сделать в своей жизни. Просто сделать, не принося вреда другим. Я понимаю, что выгляжу дураком.
— Уверена, ты хотел бы найти девушку, похожую на твою мать.
— Может быть. Мне хочется, чтобы все снова обрело смысл. Давно этого уже нет.
Я и раньше понимала его, но когда он провожал меня в гостиницу, я особенно остро чувствовала нашу схожесть. Мне тоже хотелось, чтобы все обрело смысл. Больше всего на свете.
