В 1824 г. в Петербург приехала уже упоминавшаяся выше графиня Шуазель-Гуффье; здесь она посетила главные храмы российской столицы. Судя по воспоминаниям графини, Казанский собор произвел на нее особенно сильное впечатление. «Я посетила чудную церковь Казанской Божией Матери, которой справедливо восхищаются: с внешней стороны – величественной и благородной архитектурой, а с внутренней стороны – массой заключающихся в этой церкви золотых и серебряных предметов, ослепляющих глаза; сияющий вид храма напоминает некогда существовавший в Лиме храм Солнца»[840], – писала она.
Как и де Местр, графиня Шуазель-Гуффье – современница исторического события, весть о котором она получила именно в Казанском соборе. Известие о смерти императора Александра I, скончавшегося в Таганроге, пришло в Петербург в то время, когда в соборе служили молебен о его здравии. «Молебен еще не кончился, как Великий Князь Николай получил последнее печальное известие, – пишет графиня, присутствовавшая в храме за богослужением. – Он вошел в церковь, и всех поразила быстрая перемена в его лице, расстроенном печалью. Он не хотел и не мог нанести сердцу матери столь страшный удар и помнил, что одна религия способна смягчить его. Все заметили, что митрополит пошел навстречу императрице, неся в дрожащих руках Распятие, покрытое черным флером… По его медленной и торжественной поступи, по тому вечному знамению страдания, которое было в его руках, несчастная мать догадалась, что выпало на ее долю, и, подобно Матери Господа нашего, бессильно упала перед Распятием. Какая тяжелая сцена, какая картина для великого художника! Внутренность удивительного Казанского собора, блиставшая золотом и огнем; служитель Церкви в богатом облачении, всем существом своим выражавший неотразимую и тихую скорбь, таинственный свет храма, смешавшийся со светом свечей; еще курившийся ладан перед алтарем; эта смена радостной молитвы скорбью, – какой сюжет для нового Рафаэля! Сколько материала для великого произведения искусства!»[841]
Эти строки перекликаются с дневниковой записью графа Ф.В. Ростопчина (или Растопчина, 1763–1826), современника тех событий: «Когда 27-го было получено в Петербурге известие, что государю лучше, служили благодарственный молебен. Императрица Мария была в Казанском соборе, и во время служения молебна пришло известие о смерти. Ей сделалось дурно; видя ее в этом положении, великий князь Николай Павлович также лишился чувств»[842].
О том, как развивались дальнейшие события, повествует Анна Осиповна Смирнова-Россет (1810–1882), фрейлина императриц Марии Феодоровны и Александры Феодоровны, дружившая со многими писателями и поэтами. Анна Осиповна вспоминает о тех событиях так, как они запомнились ей, 15-летней девушке: «Казаки везли шагом из Таганрога тело покойного императора, останавливались в городах и у всех церквей служили литии. Гроб был закрыт и поставлен в Казанском соборе. Казаки в память того, с которым они воевали по всей Европе, жертвовали серебро на иконостас. Все жители Петербурга сочли долгом поклониться тому, который с такой славой умиротворил Европу. Всем известны стихи на возвращение покойного:
Ты возвратился, благодатный,
Наш кроткий ангел, луч с небес.[843]
Все институты облеклись в черные передники, и нас возили в Казанскую. Признаться надобно, что для нас это было partie de plaisir (увеселительная прогулка. – а. А.), потому что мы катались в придворных экипажах только на масленицу и на святой»[844].
Скорбное повествование продолжает леди Дисброо, жена английского посланника в Петербурге. Как известно, тело покойного Александра I доставили из Таганрога в город на Неве. 5 марта 1826 г. гроб с телом императора поставили в Чесменскую дворцовую церковь, откуда на следующий день его перевезли в Казанский собор (там он находился в течение 7 дней) и уже потом – в Петропавловскую церковь, где произвели отпевание и погребение.
«Прошлую субботу мы были на церемонии перевезения тела покойного императора в Казанский собор», – сообщала леди Дисброо в письме от 8 (20) марта 1826 г. (Похороны императора были назначена на 2 (14) марта.) «Мы, дамы дипломатического корпуса, – продолжает Дисброо, – получили особое приглашение быть в девять часов в церкви и оставаться до окончания церемонии. Мы собрались в церковь рано и пробыли там от половины 11-го до трех». В записках англичанки имеются отрывочные сообщения о церемонии погребения; разумеется, она обращала внимание более на внешнюю сторону происходившего. «Печальная колесница была золотая, с высоким катафалком… Вдовствующая императрица вошла первая. За гробом следовали Государь с Государыней, герцог Веллингтон и чины, несшие регалии… Церковь при полном освещении была красивее, чем можно было предполагать»[845].
Николаевская эпоха (1825–1855 гг.)
Внезапная кончина императора Александра I и создавшаяся обстановка междуцарствия активизировала деятельность дворян, стремившихся к установлению в России конституционного строя. 14 декабря «северные» декабристы вывели на Сенатскую площадь несколько преданных им полков, надеясь оказать этой вооруженной демонстрацией давление на власть. «Во всем видна неурядица, – сетовал граф Федор Александрович Растопчин. – Присягнули императору Константину, а в церквах продолжают молиться об императоре Александре, ибо Синод не прислал указа архиепископу…»[846]
В самый критический момент великий князь Николай получил военную поддержку. Как пишет Александр Дюма: «Отовсюду прибывали новые полки и немедленно занимали позиции. Саперы встали в боевом порядке у Эрмитажа, а с Невского проспекта появилась часть Московского полка под командованием Ливена. Их появление восставшие встретили радостными криками. Они решили, что прибывают ожидаемые подкрепления. Но вместо того, чтобы присоединиться к ним, новоприбывшие выстроились перед зданием Судебной палаты лицом к дворцу и, вместе с кирасирами, артиллерией и кавалергардами, замкнули восставших в железное кольцо»[847].
Но помимо военной помощи Николай обрел и духовную поддержку. О том, как это происходило, пишет все тот же французский романист. «В этот момент, перекрывая шум суматохи, послышалось церковное пение, и на площади появился митрополит в сопровождении духовенства. Он шел из Казанского собора с иконами, чтобы во имя неба приказать восставшим вернуться к исполнению своего долга. Но их руководители, выйдя из рядов, закричали священникам:
– Идите прочь! Не мешайтесь в земные дела!
Николай, опасаясь святотатства, приказал им удалиться. Митрополит повиновался»[848].
В конце концов отдали приказ стрелять по восставшим картечью, и восстание подавили.
«Когда зачинщиков повесили и суд был окончен, то служили в Казанской церкви молебен, и государь император присутствовал, и это было поставлено в укор, – пишет А.О. Смирнова-Россет. – А что если бы удалось им иметь успех, в России произошла бы кровавая и, как говорил Пушкин, беззаконная и безрассудная резня»[849]. (Анна Осиповна неточно передает известные слова А.С. Пушкина, относящиеся к восстанию Пугачева: «Не приведи Бог видеть русский бунт – бессмысленный и беспощадный».)
В те годы одним из клириков Казанского собора был протоиерей Петр Николаевич Мысловский (1777–1846). В эпоху «первого храма» он еще не числился в штате Казанской церкви, а подвизался в сане протодиакона при Зимнем дворце. Вот что писал о нем С.П. Жихарев: «3 апреля 1807 г. Вчера познакомился с придворным протодиаконом, Петром Николаевичем Мысловским… Мысловский знает музыку и играет на фортепиано. Голос у него не огромный, как у прочих протодиаконов, но, в замену, он отлично образован и, кажется, недолго останется в настоящем звании, а поступит на какую-нибудь видную священническую или протопопскую вакансию»[850]. А позднее, перечитывая свои записки, Жихарев сделал такое примечание: «П.Н. Мысловский впоследствии был ключарем, а наконец, и протоиереем Казанского собора, и в этом сане некоторое время занимал должность увещателя подсудимых. Автор „Дневника“ (С.П. Жихарев. – а. А.), в продолжение своего с ним знакомства, не может достаточно нахвалиться дружеским расположением этого достойного человека и обязан ему многими любопытными сведениями, не всякому доступными»[851].
Особый интерес вызывает упоминание о том, что протоиерей Петр Мысловский являлся «увещателем подсудимых», то есть исполнял обязанности тюремного священника. Именно ему довелось вести «душеспасительные беседы» с декабристами, находившимися под следствием. Одним из участников восстания на Сенатской площади был Н.В. Басаргин, оставивший потомкам свои воспоминания. Вот что пишет он о своей встрече с отцом Петром.
«Священник (протоиерей Казанского собора Мысловский, с которым многие из наших товарищей впоследствии очень сблизились и которого до сих пор они считают человеком, принимавшим в нас и личное сердечное участие) пригласил меня сесть на диван и начал беседу, уверяя, что он совсем не с тем видится со мною, чтобы стараться возбудить во мне раскаяние и уговаривать к сознанию; что хотя это именно поручено ему Комитетом и составляет его обязанность, но что он хорошо понимает, что такое поручение должно необходимо возбудить к нему наше недоверие; что не менее того, для него было бы чрезвычайно утешительно истребить в нас эту недоверчивость, чего впрочем он и надеется достигнуть своим к нам сердечным расположением: тогда мы вполне бы убедились, что он ничего более, как ревностный служитель алтаря, посланный Богом для утешения нас в нашем грустном заключении… Беседа наша продолжалась недолго, и впоследствии он был у меня в каземате только один раз, для исповеди Великим Постом. Более этого я не видал его»[852].
