Увы, все это было. Ничто не ново под луной. В том числе и бегство высокопоставленного чиновника из-за разногласий с ГПУ по вопросу о путях развития физкультурного движения в стране. Именно этот повод выдвигает Бажанов в качестве основного, объясняя, почему его невзлюбили ГПУ и Ягода.
Когда Бажанов был еще секретарем Оргбюро, то присутствовал при утверждении состава Высшего совета физической культуры и программы его деятельности. Бажанову программа не понравилась — она предусматривала обязательное массовое и скопом проводимое размахивание руками и ногами, нечто не менее скучное, чем уроки политграмоты. Спорт же рассматривался как нездоровый пережиток буржуазной культуры, развивавший индивидуализм и, следовательно, враждебный коллективистским принципам пролетарского образа жизни.
От физкультурной скучищи дохли мухи. Став секретарем Сталина, Бажанов как-то сказал ему, что физкультура — это ерунда, что надо переходить к спорту, к соревнованиям.
— В Высший совет входит представитель ЦК, — развивал свою мысль Бажанов. — Это заведующий агитпропом, который, сознавая никчемность учреждения, там, кажется, ни разу и не был. Назначьте меня вместо него, и я поверну дело, проводя его как линию ЦК от физкультуры к спорту.
Сталин согласился. Он привык соглашаться с помощниками по вопросам, которые его совершенно не интересовали.
Так Бажанов стал представителем ЦК в этом органе. ГПУ в нем представлял Ягода. На первом же пленуме Высшего совета Бажанов выступил с докладом об изменении политики партии в области физкультуры. Он предложил восстановить разрушенные революцией и закрытые старые спортивные организации, собрать в них разогнанных спортсменов и использовать их как инструкторов и организаторов спортивной деятельности.
С возражениями выступил Ягода. Мол, до революции спортом занимались главным образом представители буржуазного класса, следовательно, спортивные организации станут сборищами контрреволюционеров. Дать им возможность собираться и объединяться — опасно. Да и всякий спорт — это против коллективистских принципов.
Бажанов, по его словам, принял бой. И победил, доказав, что никакую контрреволюцию в футболе или беге на сто метров не разведешь. Совет целиком принял его точку зрения — то есть «линию ЦК». Ягода был бит и унижен. А вскоре появилось его первое письмо на имя Сталина.
Как уйти за границу? Самый простой и надежный способ, наиболее подходящий для ответственных совработников — это поехать в командировку в какую-либо страну и остаться там, попросив политического убежища.
Но в том-то и беда, что, будучи помощником Сталина, он лишен возможности бывать за границей. Его шеф — домосед, из Москвы, как и Ленин, не выезжает.
В свободное от секретарских обязанностей время Бажанов — для души — с увлечением писал работу об основах теории конъюнктуры. Материалы собирал с трудом. Многие в Кремле знали об интересе сталинского секретаря и, бывая за рубежом, привозили ему журнальные публикации, рефераты, доклады. Побывав в Германии, один из наркомфиновских приятелей рассказал, что в Киле, в институте мирового хозяйства, ведутся разработки по этой тематике.
У Бажанова созревает идея. А что если попытаться организовать поездку в Киль? Все наслышаны о его увлечении и, поставь он вопрос о посещении института, у кого шевельнутся подозрения?
Но поскольку он помощник генерального секретаря, вряд ли можно рассчитывать, что его одного выпустят за границу. Не может же он ехать в своем подлинном качестве. Хотя командировку можно оформить от другого ведомства, от того же Наркомфина, например, под видом их сотрудника. На несколько дней. И не вернуться.
Есть два варианта оформления: постановлением Оргбюро и устным разрешением генсека. Второй вариант применяется в случаях, когда работник аппарата ЦК выезжает в зарубежную командировку под видом работника другого ведомства.
Бажанов, улучив удобный момент, заходит к Сталину и излагает свою просьбу. Ответ неожиданный и многозначительный:
— Что это вы, товарищ Бажанов, все за границу да за границу? Посидите лучше дома.
«Все за границу да за границу…» Неужели ему стало известно о разговоре, который он вел в Наркомфине, заручаясь предварительной поддержкой? Да, наверное, у Сталина кое-что осталось от сообщений ГПУ.
Месяца через три Бажанов решил проверить свои опасения. К тому времени он уже редактор «Финансовой газеты».
Идет заседание коллегии Наркомфина. Обсуждается вопрос о работе финансового агента во Франции. Агент, профессор Любимов, беспартийный, доверия к нему никакого, подозревается, что он вместе с государственными финансовыми делами умело устраивает и свои.
Один из членов коллегии, давнишний приятель Бажанова, обязанный ему своим выдвижением, выполняет доверительную просьбу Бажанова и говорит:
— А может быть, товарищ Бажанов съездил бы туда навести в этом деле порядок?
Бажанов делает вид, что это его не очаровывает, и нехотя откликается:
— Ну, если не надолго, может быть.
Нарком Брюханов, недавно сменивший на этом посту Сокольникова, относится к Бажанову с пиететом, зная, откуда тот пришел, и поддерживает внесенное предложение:
— Пусть съездит товарищ Бажанов.
Дни шли за днями, но о командировке в Париж — молчок. Бажанов обращается все к тому же члену коллегии, просит по-приятельски, мол, выясни при случае у Брюханова, в чем дело. Самому обращаться неудобно.
Приятель внимает просьбе и спустя короткое время сообщает:
— Твои прежние начальники не дали согласия.
— Сталин? — переспросил шепотом Бажанов.
— Нет, кажется, Молотов. Наш обычно на него выходит.
Все. Круг замкнулся. Возможность нормальной поездки за границу закрыта.
Бажанов принимает единственно правильное в той ситуации решение — затаиться, не мозолить глаза Сталину и Молотову. Надо с годик поработать в Наркомфине — тихо и мирно, не высовываясь. Авось забудут. А самому думать над планом побега.
С самым легким и безопасным вариантом побега — невозвращением из заграничной командировки — пришлось распрощаться навсегда. Бажанов понял, что его официальным, законным путем из СССР никогда не выпустят. Ни под каким предлогом.
Остается один путь — перейти нелегально через границу. Через какую? Самая закрытая — польская. Ряды колючей проволоки, контрольно-следовые полосы, усиленные наряды пограничников с собаками. ГПУ постаралось, чтобы свести здесь число нарушений до минимума. Практически невозможно бежать и в Румынию, поскольку границей там является Днестр. Речная преграда под наблюдением круглые сутки. Слабее охраняется финская граница — там множество лесов и болот. Но приблизиться к ней очень трудно.
Постепенно Бажанов приходит к мысли, что бежать следует со стороны среднеазиатской границы. А точнее — из Туркмении в Персию.
На подготовку к побегу ушел целый год. И все это время за Бажановым неотступно следовало неусыпное око ГПУ.
Око проживало на третьем этаже старинного арбатского особняка в роскошной четырехкомнатной барской квартире и было двоюродным братом Якова Блюмкина. Того самого знаменитого Блюмкина, который во время восстания «левых» эсеров в 1918 году убил германского посла в Москве графа Мирбаха, чтобы сорвать Брест-Литовский мир.
С Блюмкиным Бажанова познакомил приятель в 1925 году. Блюмкин перешел на сторону большевиков, работал в ГПУ и после возвращения из Монголии находился в резерве. Убийца Мирбаха встретил в шелковом красном халате, с восточной трубкой аршинной длины в зубах, с раскрытым томом сочинений Ленина — всегда на одной и той же странице. Хозяйством в квартире занимался двоюродный брат Блюмкина, которому пришлось стать оком Лубянки и вести наблюдение за Бажановым.
Как и его кузен, око Лубянки тоже было родом из Одессы и носило фамилию Максимов. Впрочем, она была не настоящая. Настоящая — Биргер. Максимов — это его партийная кличка.
То, что Биргер-Максимов тоже связан с Лубянкой, Бажанов понял очень быстро, хотя хитрый одессит прикидывался ищущим работу, рассказывал о несправедливом к себе отношении в Одессе, где его исключили из партии и выгнали из армии. Бажанов догадывался, что Максимов регулярно строчит на него донесения в ГПУ, и проявлял максимум осторожности, чтобы агент Лубянки не раскрыл подготовку к побегу. Кажется, это удавалось.
Бажанов до последнего дня ни словом не обмолвился Максимову о своем предстоящем переезде в Среднюю Азию. А между тем осуществление первой части задуманного плана подходило к концу.
Молотов не сразу, но все-таки дал согласие на перевод Бажанова в распоряжение Среднеазиатского бюро ЦК для использования на руководящей работе:
— Ну, что ж, если он так хочет, пусть едет.
