Разгром был полный. Из сорока тысяч гордых всадников, приведенных каган-беком Обадией под стены Варуны, уцелела разве что треть, да и те оказались полностью деморализованы и пригодны только для бегства. А если к погибшим добавить еще и пехотинцев гана Бегича, то впору было голову посыпать пеплом. Такого разгрома каганат не видел уже давно. Карочей опасался немедленной погони, но, видимо, варунцы слишком устали за время битвы, чтобы преследовать беглецов. Из-за ближайшего кургана разгромленное воинство каган-бека было обстреляно из луков и потеряло еще несколько десятков человек. Число нападающих не достигало и двух сотен, но Обадия в их сторону даже не оглянулся. В городках и станицах, попадающихся на пути, брали продовольствие и свежих лошадей, а на привал остановились только через сутки. Погони, пожалуй, можно было уже не опасаться. Зато отступающая рать уменьшилась еще на треть. Кому-то не хватило свежих лошадей, кто-то решил уходить своим путем, а иных отставших перебили шайки преследователей, черным вороньем слетевшиеся на чужой пир. Бек Вениамин пересчитал своих гвардейцев: их оказалось чуть более тысячи. Карочея судьба исламских наемников не волновала – он скорбел о своих хазарах, кои, с честью выполнив свой долг, почти полностью полегли под стенами Варуны. Впрочем, скиф, потерявший всего лишь сорок человек, мог считать себя счастливчиком. Из трехсот мечников гана Красимира уцелело всего пятьдесят. А полутысячную дружину гана Мамая вырубили почти начисто. Да что там простые хазары, когда погибло более двух десятков ганов и среди них юный ган Чичибей, для которого этот поход был первым. О Чичибее более всех сокрушался Мамай, собиравшийся отдать за гана свою старшую дочь.
– Откуда у стен крепости взялись ротарии? – спросил ган Бурундай, глядя злыми глазами на костер, разложенный прямо в широкой степи. Подле огня сгрудились едва ли не все уцелевшие ганы. Впрочем, уцелело их меньше половины, и потому у присутствующих слезы наворачивались на глаза не только от едкого дыма.
– Лебедян их привел, – зло плюнул на землю ган Кочубей и покосился в сторону соседнего костра, где сидели Обадия и два его преданных бека, Ицхак Жучин и Вениамин. – Средь его мечников они и таились.
– Выходит, каган-бек Обадия им за наше поражение еще и приплатил, – криво улыбнулся ган Аслан.
– Пятнадцать тысяч денариев, – жалобно охнул ган Красимир.
– Что там пятнадцать тысяч, – махнул рукой Мамай. – Вся казна каган-бека у них осталась. А там ведь без малого двести пятьдесят тысяч. Таких денег, ганы, нам вовек не видать.
– Вот хапнули атаманы так хапнули, – зашелся от зависти ган Красимир. – Куда ж он вез столько?
– Так ведь гвардейцам надо платить, – пояснил Мамай. – Они даром не воюют и ждать окончания похода, как наши хазары, тоже не будут.
– Толку от тех гвардейцев чуть, а денег на них извели…
– Что еще каган Турган скажет про наш поход, – вздохнул Мамай.
– Тебе-то чего опасаться, ган Мамай? – удивился Кочубей. – Кабы не ты да ган Красимир, каган не дождался бы старшего сына от стен Варуны.
– Да и нас винить не в чем, – почти выкрикнул горячий ган Аслан. – Если бы не ган Лебедян, купленный Обадией, мы бы опрокинули викингов и ворвались в крепость.
– Согласен, – кивнул седеющей головой ган Бурундай. – Вина за разгром целиком лежит на каган-беке. Об этом надо будет прямо сказать и кагану, и ганскому кругу, если Турган решит его собрать.
– Так ведь беки могут рассказать по-иному, – забеспокоился ган Красимир.
– Тех беков всего два осталось, – криво усмехнулся Мамай. – Ицхак да Вениамин. А беки-темники полегли все. Пусть земля им будет пухом, ганы. Они с честью выполнили свой долг. Посидев у одного костра, ган Карочей перебрался к другому. Окаменевший Обадия даже глазом не повел в его сторону, зато Ицхак Жучин, сохранявший внешне полное спокойствие, небрежно спросил у скифа:
– Ругают нас ганы?
– Да уж, конечно, не хвалят, – оскалился Карочей. – Опростоволосились мы, чего там. Говорил же я тебе, Ицхак, нельзя верить этому Воиславу.
– Но ведь стена-то рухнула, – робко возразил Вениамин.
– Так потому и рухнула, что за ней был каменный мешок, – зло окрысился скиф. – Чудом я оттуда вырвался, беки. Не знаю даже, какому богу за эту удачу кланяться.
– Бог у нас один, – вдруг твердо сказал Обадия. – А гана Лебедяна я изловлю и предам лютой казни. И твоего Черного Ворона тоже, ган Карочей.
– Ворон он не мой, каган-бек, – вздохнул скиф. – Говорят, он из Навьего мира прилетел. И, по слухам, прилетел он, Обадия, по твою душу.
– Ты что же, пугать меня вздумал, ган? – страшно сверкнул глазами в сторону Карочея Обадия.
– Я тебя не пугаю, каган-бек, а предупреждаю, – спокойно отозвался Карочей. – И говорю тебе то же, что говорил в начале похода Ицхаку – нельзя попустительствовать волхвам. Этот Черный Ворон, придуманный ими, многих ганов и хазар в смущение ввел. И пошли они на Варуну без веры в победу. Золото, Обадия, решает многое, но далеко не все.
– Он прав, – негромко сказал сестричаду Жучин. – На будущее это следует учесть.
– Я этого Ворона видел в битве, – сказал Карочей. – Сдается мне, что он и есть тот Ясный Сокол, о котором ты рассказывал кагану.
– Почему?
– Так ведь это он бежал впереди викингов, – пояснил Карочей. – У него на красном щите трезубец, родовой знак ободритских Рериков. Такие же трезубцы были на щитах князей Трасика и Сидрага, когда они сошлись на Калиновом мосту.
– Вот, значит, кто убил бека Иеремию, – нахмурился каган-бек. – Спасибо, что сказал, ган.
Бек Иеремия был другом детства Обадии. Карочей его, к слову, терпеть не мог. Но о мертвых либо хорошо, либо ничего, и потому скиф скорчил скорбную мину. Хорошо еще, что морской разбойник не снес голову самому каган-беку, который слишком уж опрометчиво приблизился к воротам Варуны.
– А ведь этот Черный Ворон жил, кажется, у гана Красимира, – произнес задумчиво Обадия.
– Это ты зря, каган-бек, – насторожился Карочей. – Уж Красимира-то грех подозревать. Ган первым бросился тебе на помощь. Этак и нас с беками Ицхаком и Вениамином ты можешь заподозрить, мы с тем Воиславом за одним столом сидели, и самого себя тоже, ибо это по твоему прямому приказу я заплатил Рерику за победу над сотником Рахманом аж триста денариев. Не каждого оборотня можно сразу распознать. А что до гана Красимира, то он в этом деле главный пострадавший, ибо вбросил-таки Черный Ворон в его род свое семя.
– Это ты к чему? – покосился на усмехающегося скифа Жучин.
– Это я к тому, что приманка у нас есть для Сокола, – сказал Карочей. – Ганша Ярина. Вот на нее мы и будем его ловить.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
