Я спрашивала себя в тот зловещий 19 ый год и спрашиваю себя сегодня: кому и зачем понадобилось переворачивать устои нашей жизни, такие правильные, такие имеющие смысл, когда женщины умели быть нежными и верными, а мужчины – галантными и надежными? Когда пьяные от власти мерзавцы и недоучки не издевались над русской страной, ее культурой и православной верой народа?
Ну почему, почему нам не дано право выбирать времена, в которых мы живем?
…Я лежала в жарких объятиях Алексея, а он повторял вновь и вновь:
– Обещай мне, что уедешь, – и так же, опять и опять, шептала ему в ответ:
– Только с тобой.
Мы так пытались выжить в хаосе ужаса, называвшегося Революцией, Свободой и чем там еще?! Два потерявшихся ребенка, которых выдернули из привычной среды, но для которых не нашлось места в новой стране обитания, мы жались друг к другу в надежде обрести уверенность в завтрашнем дне, гнали от себя мысли об обреченности надежд, но все равно были счастливы своей любовью…
Наша жизнь закончилась хамским стуком в дверь серым промозглым днем, на которые так щедр зимний Петербург.
За несколько месяцев до того страшного дня мы получили известие, что августейшая фамилия была зверски убита. Вместе с больным подростком-цесаревичем.
– Это начало конца, – прошептал Алексей, сидя в прихожей в мокрой шинели. – Брат государя, великий князь Михаил Александрович Романов тоже убит. Княгиня Елизавета Федоровна и великий князь Игорь Константинович сброшены в шахту. Живыми…
Я замерла от ужаса.
– Перед самым концом она громко сказала: «Господи, прости им, не ведают, что творят». – Алеша поднял на меня измученные глаза, полные слез. – Лиза! И девочек, сестер цесаревича, тоже убили… Штыками кололи потерявших сознание…
У меня в горле стоял ком, который я силилась, но никак не могла проглотить. Господи, где же христианские заповеди? Не убий, не укради… Они канули в Лету под винтовками пьяных садистов.
Дальнейшие события слились в один безумный кошмар. Алешу забрали в ЧК, а через неделю за мной, почти обезумевшей от горя, приехал папин воспитанник и сказал, что именем революции я арестована.
Я знала другого Юзика с детских лет, но того щупленького простого паренька, который грубо тащил меня к заплеванному грузовику и бросил на грязную скамейку, никогда не видела раньше.
Не помню, как оказалась в темной комнате. Юзик сидел напротив, а рядом с ним стоял еще один большевик или солдат, и меня тошнило от отвратного запаха немытых ног. У него были нечистые руки и прыщавое лицо. Я теряла сознание от ужаса происходящего. Что они сделают со мной?
Очнулась только тогда, когда в комнату втолкнули худого, измученного офицера, в котором я узнала своего Алексея, избитого, похудевшего…
Юзик взмахнул рукой, и надзиратели не спеша покинули комнату. Мы остались втроем. Я смотрела на разбитое в кровь лицо Алексея, и сердце мое рыдало.
Русские офицеры, Георгиевкие кавалеры.
Вы умирали «За царя! За Отечество!»
Несчастные! Вас били в подвалах революционные наркоманы, вас выгнали из истории, опорочили, забыли неблагодарные потомки!
– Если не отдашь, что прошу отдать твоего жениха по-хорошему, пока по-хорошему, замучаю, – дыхнул Юзик в лицо гнилью нечищеных зубов.
Я похолодела. Господи, кто этот человек? Иуда, назвала его мамочка.
– Юзя, забирай все, что хочешь. Но квартиру несколько раз грабили, то есть проводили обыски, многие вещи из коллекции папы пропали…
– Знаю об обысках.
– Юзя, скажи, что ты ищешь?
Раздался дикий женский вопль, и я потеряла от страха голос. Вопль не утихал, он набирал силу, как будто не человек кричал, а его душа. Я закрыла уши руками, но Юзик подскочил ко мне, стал отрывать руки.
– Ты так же завопишь, если и дальше будешь играть в молчанку! Молчишь? Не знаешь? Ну, ладно…
– Оставь ее, она правда ничего не знает, – подал голос Алексей. – Отпусти ее и получишь то, что хочешь.
…Мы бежали по темной улице.
– Алеша, что же Юзик хотел получить из коллекции отца?
– Не знаю.
– Но ты же пообещал принести ему…
Алексей молча тащил меня за собой. Ноги не повиновались, я падала от перенесенных волнений, задыхалась, слезы щипали щеки.
Как Юзя, папин воспитанник, мог так угрожать? Я задавала этот вопрос в каком-то забытьи, опять и опять, но Алексей не отвечал. Он взял меня на руки и понес бережно, как несут маленького ребенка.
Весь мир был против нас. За что? Будь же навеки прокляты все революции, всех времен и всех народов, пожирающие своих собственных детей и несущие людям океаны страданий!
Мы остановились перед темным Английским посольством. Алексей что-то сказал по-английски, в вое метели я не разобрала, но дверь тут же отворилась. Через несколько минут мы неслись в черной машине по неосвещенным улицам когда-то родного города.
Я ничего не слышала, ничего не понимала, о чем вполголоса говорили атташе, милейший лорд Ирвингс, с Алешей. В голове стоял звон и упорно лезли воспоминания о прошлых праздниках, после которых в такую же метель в уютной машине мы возвращались от атташе. Но только тогда метель не пыталась разбить авто, а уютно пела о приближающейся ночи.
Вокзал встретил нас запахом паровозов и еще чем-то из прежней жизни. Я стояла на ступеньках дипвагона польской миссии, сжимала руку Алеши и не могла ее отпустить даже тогда, когда вагон тронулся и проводник стал что-то мне говорить по-польски. Атташе тянул меня за плечи в душистое тепло вагона, а я все не отпускала такие теплые, такие свои пальцы Алексея.
– Люблю тебя, Алеша, так люблю тебя, – шептала я, и слезы заливали глаза, и губы были соленые от слез, и я бесконечно слизывала их, но слезы все лились и лились, а я все повторяла и повторяла, как заклинание одни и те же слова: – Люблю тебя, Алеша, так люблю тебя…
Поезд набирал скорость, Алексей остался совершенно один во враждебной темноте метели, меня отвел в купе атташе. Слезы тоже висели на его аккуратно постриженных седеющих усах и он все гладил меня по волосам дрожащей рукой и говорил, что все образуется, все пройдет и что я непременно увижу Алексея, скоро, очень скоро, нужно только немножко подождать и не терять веры и надежды…
Но я не верила его словам… Я знала, что мы расстались навсегда в тот ужасный и кровавый 1919 год после Рождества Христова.
Выцветшие чернила письма расплывались перед глазами, и вдруг странная догадка, от которой похолодели и задрожали руки, пронзила меня. Я схватила письмо, вытерла слезы и бросилась в спальню к Муру.
Мур валялся под одеялом с потрепанной книжкой. «Анна Каренина», прочитала на обложке. На острове Носса, под шум дождика Мур наслаждался русской классикой – кто бы мог подумать!
