Подскакал веселый и взъерошенный Искандер-бек.
— Пошли вправо, а там — словно засада. Стоят арбы — сотни, сотни и сотни. За ними люди. Хотели уже рубить, но смотрим — женщины. Узнали в аулах, что мы идем, потянулись в Башлы. Мужчины успели в город, а эти отстали.
— Отлично! — встрепенулся Валериан. — Женщин не трогать! Поставь своих людей охранять и прикажи, чтобы — никому, никак, ничего. И пошли кого-нибудь покричать: пусть знают, что их семьи у нас. Вот, полковник, считайте — если не треть, то первая четверть дела уже за нами. Стойкости в них теперь должно поубавиться. А дальше выдвигайте артиллерию на позиции. Со штурмом мы пока подождем. Солдат на Кавказе дорог — что же его зазря тратить! Гранаты, ядра, картечь — это и понятней, и убедительней.
Два орудия развернули тут же, не снимая их с передков, и картечь накрыла конницу, вынудив тех отойти к городу. Батарея проскакала к берегу, четыре орудия начали бить по нижней террасе. Полетели камни, ошметки тел. Защитники попытались отстреливаться, но их ружья били куда ближе, чем русская артиллерия. После нескольких залпов горцы начали карабкаться вверх по тропкам-улицам, надеясь удержаться на вершине, закрепиться у башен замка.
Валериан двинул две колонны, чтобы занять оставленные башлинцами позиции, приказал переместиться и пушкам. Конницу послал вправо отрезать тех, кто хотел бы спастись в долине, попытаться убежать к побережью.
— Ваше превосходительство! — штабс-капитан Корытин топорщил усы. — Прикажите — мы разом их выбьем. Против штыкового удара они не удержатся.
— Но стреляют-то они лучше. В гору, вы, капитан, пойдете не быстро. И пока на вершину подниметесь, у вас половину роты и перещелкают. А пополнение мне вам привести уже неоткуда. Стойте, Корытин, терпите. Думаю, осталось недолго.
Мадатов проскакал вдоль фронта. За спиной снова ударили пушки. Третья колонна стояла ожидая приказа.
— Теперь дело за вами, молодцы! — Валериан кричал задорно, ободряя батальон, которому предстояла работа трудная. — Они уже почти наши, только еще не все догадались. Поручаю вам вразумить несмышленышей! Затащите пушечки чуть повыше, и замок у нас в руках. Порох впустую не тратьте и лбы тоже не подставляйте! Вперед, ребята! Попыхтите немножко, зато потом отдохнем славно!
Мушкетеры Троицкого полка, забросив ружья на плечи, потащили орудия, облепив лафеты, колеса, хоботы, как черные муравьи на тропе. «Час, — прикинул Валериан, — может быть, полтора им нужно, чтобы подняться до последней террасы, откуда артиллерия может бить прямо по башням». И первая батарея подвинулась еще ближе, стреляла по баррикадам, по домам, где надеялись отсидеться сторонники уцмия. Он махнул рукой Романову, и тот двинул одну колонну — не штурмовать, только обозначить угрозу блеском штыков и рокотом барабанов…
Спустя два часа к Валериану подвели человека, спустившегося от замка. Горец был молод, но по одежде, по манерам, осанке заметно было, что он привык приказывать, а не слушать. Теперь он должен был подчиниться чужой непонятной воле и с трудом сдерживался, еле-еле цедя слова, одно за другим.
— Я Эмир-Гамза. Сын Али-хана. Мои люди были в Нашлы.
— Тебя послал Адиль-Гирей? — спросил Валериан бека, не сходя с лошади.
— Дяди не было в городе. Он не успел. Пришел Абдул-бек и с ним три тысячи человек.
— Где сейчас Абдул-бек?
— Ушел в горы. Он свиреп, дерзок и быстр.
— Я знаю, как быстро бегает Абдул-бек. Почему ты не ушел с ним?
Эмир-Гамза запнулся, подбирая слова, но быстро нашелся:
— Здесь остались мои люди. Они не хотели покидать свои семьи. Мы поднялись из нижнего Каракайтага защищать Башлы. Мы не знали, что уцмий побоится вернуться в город. Ты захватил наши повозки. Скажи, где наши женщины, где наши дети?
Валериан постарался сохранить лицо мрачным, но внутренний его человек рассмеялся. Теперь он знал, чего добился своим свиданием с уцмием, своей решительностью и быстротой.
— Ваши женщины, ваши дети живы и невредимы. Вы найдете их у края долины, там, где сады поднимаются в горы.
Молодой человек оглянулся невольно, а Мадатов спрыгнул с коня. Стоя на земле, он был одного роста с беком.
— Я слышал о тебе, бек. Твой отец — старший брат уцмия?
Бек встретил его взгляд не мигая:
— Мой отец правил Каракайтагом, пока был жив.
— А доверятся ли жители Каракайтага старшему сыну бывшего уцмия, славного Али-хана? — начал осторожно Валериан и, увидев просиявшее лицо Эмир-Гамзы, понял, что нашел правильные слова…
ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ
I
Отряд Ермолова покинул Тарки[38] уже в середине осени. При выходе из города колонна шла достаточно плотно, но, переваливая через первый же гребень, растянулась раза в полтора-два. Две сотни казаков ускакали вперед, за ними спешили егеря сорокового полка, дальше неспешно шагали куринцы и апшеронцы. В центре тащились полтора десятка орудий. В арьергарде отряда шли батальоны полков Грузинского и Кабардинского, поставив в середину строя еще и обоз. Третья сотня гребенских наездников, рассыпавшись на десятки, ехала пообочь дороги, охраняя оба фланга от внезапного нападения.
Холодный ноябрьский дождь, начавшись с вечера, так и поливал без устали людей, горы, леса. Глинистая поверхность, хорошо убитая летом, раскисла за десять с лишним часов непогоды. Пехота вязла выше щиколотки, кони по бабки, орудия и повозки проваливались местами едва ли не до ступицы. Мелкие лощинки, которые в августе без труда перебежала бы курица, случись ей отойти так далеко от селения, теперь заполнены были потоками мутной, пенящейся воды.
Атарщиков, только выехав за стены и оглядев низкое серое небо, поднял на папаху башлык, свисавший до тех пор по спине. Новицкий поспешил последовать примеру опытного товарища, плотно надвинул на шапку пирамидальный верх, скрестил на груди лопасти, сшитые из двойного сукна, прихватил их шнурком и больше уже не вспоминал ни о сырости, разлитой в воздухе, ни о посвистывающем навстречу ветерке, доносящем морозное дыхание снежных хребтов.
Ермолов и Вельяминов успели уже ускакать вперед и остановились подождать колонну наверху неширокой балки. Отряд рота за ротой проходил мимо генералов, подтягиваясь, равняясь, ставя тверже ногу, насколько это возможно было в такой грязи. Ни одна шеренга не была одета одинаково. Да и каждый солдат чем-нибудь отличался от соседей слева и справа. Кто шел в сапогах, кто щеголял в чевяках и кожаной обуви; кто-то шел в бешмете, кто-то накинул сверху еще чекмень. У кого на голове красовалась папаха, у кого щегольски заломленная остроконечная шапка. Редко где можно было заметить форменные мундиры, кивера или фуражки. Также и уставные ранцы телячьей кожи все, кому хватило терпения и ума, заменили мягкими матерчатыми мешками.
Мало заботились об уставной форме и офицеры. Все в черкесках, чуть ли не с посеребренными газырями, у каждого кинжал на поясе, верховые подвешивали через плечо и шашку. Изукрашенные рукояти пистолетов, отнюдь не армейских, инкрустированные ружейные приклады и ложа хоть немного приукрашивали сырой и тусклый, невеселый осенний день.
Вельяминов вдруг коротко хохотнул. Настолько это не подходило к холодному, сдержанному генералу, что Ермолов поворотился к нему. И проезжавший мимо Новицкий тоже сдержал коня.
— Что смеешься, Алексей Александрович?
— Да вот оглядел наше воинство и вдруг подумал: что сказал бы государь, увидев наш корпус?
Ермолов посмотрел вслед роте куринцев, начавшей спускаться по раскисшему склону, упираясь пятками и прикладами, цепляясь за кусты, за локоть более устойчивого соседа, и тоже рассмеялся в голос:
— Пожалуй, если бы промолчал, уже было бы довольно неплохо.
— «Генерал Ермолов, — сказал бы государь император, — похоже, что передо мной проходит не русская армия, а шайка разбойников. А вы ее атаман, а не командующий корпусом».
Ермолов насупился:
— А я бы на то государю ответил, что корпус наш не для парадов на Марсовом поле, а для маршей в чеченских лесах да дагестанских горах. В чевяках легче, чем в сапогах, в бешмете удобней, нежели в суконном мундире. Да и мешки, сказал бы ему, куда лучше ранцев. И на походе удобнее, и при ночлеге. Шинель же скатанная всегда при солдате. Но думаю, что, если бы Александр Павлович прошел с нами два-три перехода да присмотрелся к любому делу, оставил бы какие мы есть. Верно я говорю, гусар?
Новицкий вздрогнул.
— Так точно! — непроизвольно вырвалось у него.
— Видишь, Алексей Александрович, — обернулся Ермолов к начальнику штаба. — Солдатская выучка всегда при человеке останется, как ты его ни вырядишь.
Вельяминов строгим взглядом окинул Новицкого от верха башлыка до ног, обтянутых сафьяновыми чувяками, и Сергей решил, что пора уже отъезжать от начальства куда подальше. Коротко хлопнул лошадь нагайкой по крупу, та подалась неохотно вперед и, приседая на задние ноги, пошла, заскользила вниз.
