Читаем без скачивания Крестоносцы на Востоке - Михаил Заборов

Итак, для Венеции не имело никакого смысла оказывать поддержку крестоносцам в предполагавшейся войне против Египта: арабы были надежным торговым партнером, а религиозные соображения в глазах венецианских купцов и арматоров стоили немного [7]. Вот почему, взявшись перевезти крестоносцев, республика ев. Марка позаботилась о том, чтобы оставить своим политикам свободу действий при определении направления похода.

По договору Венеция обязалась предоставить суда для переправы 4,5 тыс. рыцарей и стольких же коней, 9 тыс. оруженосцев, 20 тыс. пехотинцев, обеспечить их кормом в течение 9 месяцев. Сверх того "из любви к Богу" Венеция принимала обязательство сама (т. е. за собственный счет) снарядить еще 50 вооруженных галер. Крестоносцы же, со своей стороны, брались уплатить республике св. Марка за услуги 85 тыс. марок серебром ("с каждого коня четыре марки и с каждого человека две марки"). Уплату следовало произвести в рассрочку, четырьмя взносами, последний платеж — не позднее апреля 1202 г. Венеция выговорила для себя также половинную долю всего, что будет завоевано крестоносцами с помощью ее флота и военных сил — на суше или на море. "Половину получим мы, а другую — вы", — гласил соответствующий пункт договора.

С чисто коммерческой точки зрения условия эти были весьма выгодными для Венеции. Иначе и быть не могло: венецианские купцы никогда не действовали наобум, все было рассчитано и подсчитано заранее. Годичное содержание войска в 33500 человек и 4500 коней — такие, вероятно, выкладки делали "морские разбойники с Адриатики" — вместе с затратами на строительство флота и амортизационными расходами обойдется приблизительно в 70 тыс. марок. Обычно купцы и арматоры выигрывали на каждой торговой сделке не менее 20 %: это была установившаяся тогда у венецианцев коммерческая практика. Сумма в 85 тыс. марок соответствовала привычным для венецианских купцов нормам торговой прибыли.

Справятся ли воины христовы со своими обязательствами? Вполне возможно, что дож Энрико Дандоло, исходя только из величины назначенной им оплаты, заранее рассчитывал на их неизбежную финансовую несостоятельность, хотя, с другой стороны, едва ли этот старец, понаторевший в торговых операциях крупного размаха, склонен был строить ложные иллюзии. Выдающийся ум государственного деятеля великолепно сочетался у него с проницательностью искушенного в делах негоцианта. Западня, подстроенная крестоносцам "весьма мудрым и доблестным" правителем Венеции, заключалась прежде всего в другом, и договор о перевозке не был ординарной коммерческой сделкой, как думают некоторые ученые. Он воплощал в себе все коварство венецианской дипломатии, обслуживавшей экспансионистский политический курс республики в Средиземноморье.

Ни деньги сами по себе, ни половинная доля будущей добычи не составляли самого существенного в замыслах Дандоло. Согласно договору крестоносцам надлежало выплатить сумму в 85 тыс. марок — в этом отношении все как будто было ясно. Однако в тексте соглашения ничего не было сказано ни насчет прямой цели Крестового похода, ни, главное, насчет того, как поступать, если к назначенному сроку — к апрелю 1202 г. — в Венецию не прибудет столько воинов, сколько предполагалось. Изменятся ли обязательства крестоносцев в том случае, если явится менее 4,5 тыс. рыцарей, менее 9 тыс. оруженосцев и менее 20 тыс. серджентов (пеших воинов)? Об этом в договоре не говорилось ни слова. В нем предусмотрительно отсутствовало условие, которое как-то регулировало бы размер платы за перевоз в зависимости от фактического числа крестоносцев. Получалось так, что, сколько бы их ни сошлось в Венецию к намеченному сроку, все равно они должны будут уплатить 85 тыс. марок сполна. Вот здесь-то и спрятан был подвох, в этом-то пункте дож и обвел французских послов, подписавших договор, вокруг пальца, расставив сети для воинов христовых.

Заключая договор, циничный венецианский дипломат и купец предугадал то, о чем, верно, и не задумывались Виллардуэн и его спутники: дож учитывал, что едва ли в Венецию соберутся все крестоносцы — былое религиозное воодушевление сильно поугасло, и собрать под знамена креста почти 35 тыс. человек было нелегко. Ну а ежели соберется не 33,5 тыс. человек, а меньше, то явившиеся непременно окажутся перед лицом серьезных денежных затруднений при расплате с Венецией. И уж тогда от венецианского правительства, от него, дожа Дандоло, будет зависеть дальнейшая участь крестоносцев: им можно будет продиктовать волю Венеции и, как неисправные должники, они, очутившись полностью в руках венецианцев, вынуждены будут делать то, что потребует от них он, дож. От него будет зависеть, в каком направлении повернуть рыцарское войско, так чтобы это принесло максимальную выгоду Венеции.

Вряд ли французские послы подозревали об этих коварных замыслах седовласого и морщинистого старца, с которым они имели дело и который поклялся, возложив руки на Евангелие, что будет неукоснительно соблюдать соглашение. Послы недооценили те осложнения, с которыми крестоносцам придется столкнуться впоследствии, не приняли во внимание того, что рвение и пыл их соотечественников могут поостыть. Напротив, подписывая договор, послы радовались, что столь успешно выполнили возложенное на них поручение.

О тайных намерениях венецианцев догадывался лишь папа Иннокентий III: он, по словам К. Маркса (так формулировалась эта мысль в его "Хронологических выписках"), "видел план Дандоло насквозь": папа понимал, что дож хотел использовать крестоносцев "в интересах Венеции для завоеваний". Тем не менее 8 мая 1201 г. римский папа утвердил договор крестоносцев с Венецией. "Он сделал это весьма охотно", — пишет Виллардуэн. Тут французский историк несколько ошибается, а может быть, умышленно преподносит позицию главы католической церкви в таком освещении. Конечно, папа не мог отклонить договор: ведь без венецианского флота крестоносцам невозможно было бы переправиться за море. Более того, вслед за утверждением договорных грамот (этот факт подкрепляется и свидетельством такого достоверного источника, как хроника "Константинопольское опустошение") Иннокентий III направил послание венецианскому духовенству, в котором выразил удовлетворение тем, что его "возлюбленные чада, дож Энрико и народ венецианский, решили оказать Святой земле столь могущественную подмогу". Двуличный и лицемерный, папа даже прикинулся, будто все идет сообразно его собственным намерениям, все совершается как бы во исполнение его воли: он обратился, например, к церковникам Англии и Франции, чтобы они тщательно проследили за своевременностью отправления рыцарей в поход, дабы был соблюден срок, "который определили наши возлюбленные сыны, графы Фландрии, Шампани и Блуа".

Тем не менее, утверждая договор, папа выдвинул одно весьма симптоматичное предварительное условие: отправляясь на венецианских кораблях воевать против "неверных", крестоносцы "да не поднимут оружия против христиан". Иннокентий III явно усмотрел в хитро составленных пунктах соглашения что-то неладное: он же прекрасно знал, что за деньги венецианцы перевезут кого угодно и куда угодно. Вполне вероятно, что при утверждении договора совесть у папы не была чистой и на душе у него "кошки скребли": виллардуэновское "весьма охотно" вряд ли соответствует истине.

Нападение на христиан, возможность которого Иннокентий III прекрасно понимал, компрометировало бы идею Крестового похода. И если папа все-таки благословил договор о перевозке, то не иначе, как обставив свое благословение приведенной выше и весьма существенной оговоркой: не нападать на христиан. Какое, впрочем, реальное значение могла иметь эта оговорка для папы, чьи "слова были словами Бога, а дела — делами дьявола"? Иннокентий III фактически санкционировал проведение завоевательного предприятия, объект которого должны были определить в первую очередь экономические и политические интересы Венеции. Таким наиболее вероятным объектом являлась Византия, а к ее подчинению стремился и сам Иннокентий III. Дипломатическая линия папства в Крестовом походе и завоевательные проекты венецианцев сближались между собой, хотя и не совпадали целиком.

Как бы то ни было, но почву для превращения Крестового похода против Египта в грабительский поход против Византии подготовила в какой-то мере уже весна 1201 г.

5.6. Германская империя и Франция против Византии. Бонифаций Моферратский

Примерно в то же время вступила в действие еще одна группа причин, которые затем отклонили крестоносцев от первоначальной цели и обусловили новое направление похода: политические противоречия между двумя империями — Германской и Византийской. Основой этих противоречий, получивших развитие уже в XII в., послужили главным образом захватнические устремления в Средиземноморье тех феодальных элементов Германии (преимущественно ее южных земель), которые консолидировались вокруг династии Гогенштауфенов.