Замок Гриффита был окружен стеной из песчаника, вокруг которой шли другие четыре стены, отстоявшие друг от друга на восемьдесят шагов. Эти стены были толщиной около восьми футов, но разной высоты.
На них возвышалось нечто вроде башен, покрытых грубыми навесами.
Из этого укрепления был только один выход — прямо в ущелье.
С другой стороны виднелись груды различных обломков, развалины каменных домов, бретонские жертвенники и гигантские, украшенные янтарем столбы, воздвигнутые когда-то в честь солнца.
Все говорило о том, что тут было некогда поселение кельтов, приверженцев учения друидов.
Гриффит лежал на каменных плитах, возле построенного из камней на скорую руку трона, над которым был подвешен порванный и полинявший бархатный балдахин.
На этом троне сидела Альдита, дочь Альгара и жена Гриффита. Из двадцати четырех придворных, окружавших ранее королевский престол, большая часть уже сделалась добычей ворон, но оставшиеся в живых еще добросовестно исполняли свою обязанность.
На почтительном расстоянии от короля и королевы стоял главный сокольничий, держа в руке страшно исхудалого сокола; неподалеку от него находился придворный с жезлом, который должен был следить за тишиной и порядком, а в углу сидел бард, склонившись над своей разбитой арфой.
На полу стояли золотые блюда и чаши. На блюдах лежал черствый черный хлеб, а в чашах была только чистая вода — это был обед Гриффита и Альдиты.
За стеной находился каменный бассейн, в котором собиралась ключевая вода; тут же лежали раненые, радовавшиеся, что могут хотя бы утолить свою жажду и что лихорадка избавляет их от чувства голода.
Между ними виднелась худая, похожая на скелет фигура придворного медика. При виде его больные слабо улыбались, предчувствуя, что все его старания тщетны.
В другом углу находились воины; они разжигали огонь и готовили обед; лошадь, собака и овца, предназначенные в жертву их голодным желудкам, еще бродили вокруг огня, и не подозревая, что через несколько минут им суждено умереть. Кроме них не осталось больше ничего, годного в пищу, и осажденным предстояла голодная смерть.
В центральной стене зияла огромная брешь, около которой стояли трое мужчин. Их взгляды, горевшие страшной ненавистью, были устремлены на Гриффита.
Это были три наследника древнего рода, которые считали ужасным унижением быть вассалами Гриффита. Каждый из них имел когда-то свой трон и дворец, правда деревянный, — пародия на дворцы, в которых правили их предки. Все они были покорены Гриффитом в дни его славы.
— Неужели мы должны умереть с голоду в этих горах из-за человека, которого давно оставил Бог и который не смог уберечь своего королевского обруча? — прошептал один из них, Овен, глухим голосом. — Как вы думаете: скоро настанет его конец?
— Его конец настанет тогда, когда эти лошадь, овца и собака будут съедены и когда все в один голос начнут кричать: «Если ты король, то дай нам хлеба!» — сказал Модред.
— Еще хорошо, — вставил свое слово и третий принц, почтенный старик, одетый в лохмотья, но опиравшийся на массивный серебряный посох, — хорошо, что ночная вылазка, которая была предпринята от голода, не достигла своей цели, то есть они не достали провизии. Иначе никто не остался бы верным Тостигу, который предлагает нам предательство.
Овен деланно рассмеялся.
— Как можешь ты, кимр, говорить о верности саксу — разбойнику и убийце?.. Хотя Тостиг и предлагал нам хлеб, но мы все-таки должны остаться верны нашей мести и лишить Гриффита головы… Тихо! Гриффит сейчас очнется… смотрите, как мрачно блестят его глаза!
Король, действительно, приподнялся немного, оперся на локоть и стал с отчаянием оглядываться вокруг.
— Сыграй нам что-нибудь, бард, — произнес он, — спой нам песню, которая бы напомнила прежние дни!
Бард поспешил исполнить приказ, но вместо песни старые струны издали только глухой, неприятный звук.
— Благозвучие покинуло арфу, о государь! — проговорил жалобно бард.
— Так! — пробормотал Гриффит. — А надежда покинула эту землю!.. Бард, отвечай мне: ведь ты часто славил в моем дворце умерших королей… Будут ли когда-нибудь славить и меня? Будут ли рассказывать потомству о тех славных днях, когда князья повисские бежали предо мной, как облака перед бурей?.. Будут ли петь о том, как мои корабли наводили ужас на всех моряков?.. Хотелось бы знать: будут ли петь о том, как я жег саксонские города и победил Рольфа Гирфордского… Или же в памяти останутся только мой стыд и позор?
Бард ответил:
— Певцы будут петь не о том, как ты разорял чужие страны. В их песнях будет описываться, с каким геройством ты защищал свою землю и какой славный подвиг совершил на пенмаен-маврской вершине!
— Большего мне и не надо… и этим одним увековечится мое имя, — сказал Гриффит.
Он взглянул на Альдиту и серьезно произнес:
— Ты бледна и печальна, моя супруга: тебе жаль трона или мужа?
Не сочувствие или любовь выражались на надменном лице Альдиты, а один ужас, когда она ответила:
— Что тебе за дело до моей печали!.. Ты ведь теперь выбираешь только между мечом и голодом; ты презираешь нашу жизнь во имя своей гордости. Так пусть же будет по-твоему: умрем!
В душе Гриффита происходила яростная борьба между нежностью и гневом, которая ясно отразилась на его лице.
— Но смерть не может быть тебе страшна, если ты любишь меня! — воскликнул он.
Альдита промолчала. Несчастный король неподвижным взглядом смотрел на лицо жены, которое было прекрасно, но не согрето чувством. Смуглые щеки его окрасились румянцем.
— Ты желаешь, чтобы я покорился твоему Гарольду, чтобы я, я, который должен быть королем всей Англии, вымолил у него пощаду?.. О, ты, изменница, дочь танов-разбойников! Ты прекрасна, как Равена, но я не Фортимер!.. Ты с ужасом отворачиваешься от меня — а ведь я дал тебе корону! Ты тайно мечтаешь о Гарольде…
Ревность была слышна в голосе короля и сверкала в его глазах. Альдита вспыхнула и надменно скрестила на груди руки.
— Напрасно вернул мне Гарольд твое тело, если сердце осталось у него! — произнес Гриффит, скрипя зубами. — Я понимаю теперь, что ты желала бы видеть меня у ног моего злейшего врага… Чтобы я полз перед ним, как избитая собака, вымаливая себе прощения… Ты хочешь этого не ради спасения моей жизни, а потому, что будешь иметь случай снова любоваться им… этим саксом, которому ты с удовольствием отдалась бы, если б он только пожелал взять тебя… О, позор, позор, позор мне, бедному!.. О, неслыханное коварство!.. Да! Смертельнее саксонского меча и змеиного жала поражает подобное… подобное…
