Кроме первых двух девушек, тех, что встретили нас на озере, в доме были еще три – они перебирали сети. Потом пришли еще четыре. Одеты они были по-старинному: в сарафаны с широким подолом, подвязанные выше пояса, под грудью. Такие носили на Руси еще в петровские времена. И имена у девушек звучали патриархально: Фелицата, Степанида, Лукерья, Аглая, Алевтина… Остальных уже не помню. Затем пришел старик и с ним парень лет шестнадцати, в громадных, не по росту, сапогах. Старик громко сказал:
– Здравствуйте, – как будто не он, а мы были здесь хозяевами, и, возвысив голос, прикрикнул: – А что ж вы, девки-дуры, баньку-то!..
– Да я уж истопила… – нараспев ответила Фелицата и только после этого обратилась к нам: – Кушать будете или мыться сначала?
6
Баня помещалась в крошечной хибарке, как бы вросшей в землю. Предбанника не было вообще. Мы разделись за стенкой на ветру и торопливо нырнули в низенькую дверь. Густой с березовым духом пар ударил в лицо. Я задохнулся и, ослепленный, сел на пол. Маринов проявил больше выдержки. Ощупью он нашел полок и взобрался на него.
Горячий влажный пар обжигал губы и уши. Я с удовольствием глотал его, широко раскрывая рот, а спину грел у очага. Как ни странно, меня знобило, как будто холод осенних ночей выходил из пор постепенно.
Маринов между тем хлестал себя веником все сильнее и сильнее, с азартом, с остервенением. Казалось, пахучими листьями хотел выбить из себя всю усталость.
– А ну-ка, плесни еще, Гриша!
Я нашел в углу ведро со студеной водой, зачерпнул ковш и выплеснул в очаг. Струя горячего пара ударила, как из шланга. В воздухе закружилась зола. Только несколько секунд шипели пузыри на раскаленных камнях. И снова камни стали серыми и сухими.
Постепенно я отогрелся. Я тоже избивал себя великом и, забравшись на полок, кричал Маринову, чтобы он плеснул еще.
– Добавьте, Леонид Павлович. Воды в озере хватит.
Мы терли друг другу спины, сдирая грязь вместе с кожей; широко разевая рот, высовывались за дверь, чтобы перевести дух.
– Наддай, еще наддай!..
В насыщенном паром воздухе голоса звучали гулко и глуховато, как далекое эхо. Маринов запел песню, я предпочел стихи:
Не прежде юношу ведутК великолепной русской бане.Уж волны дымные текутВ ее серебряные чаны,И брызжут хладные фонтаны,Разостлан роскошью ковер;На нем усталый хан ложится;Прозрачный пар над ним клубятся…
Маринов прислушивался, свесив голову с полка.
– «Руслан и Людмила», – сказал он и продекламировал:
Двенадцать дев меня любили,Я для одной покинул их.
На что намекал Маринов? Или никакого намека не было?
Я продолжал:
Но вот выходит он из бани,Одетый в бархатные ткани,В кругу прелестных дев, РатмирСадится за богатый пир.
7
Заботливая Фелицата приготовила нам за дверью два ведра с ледяной водой и чистое домотканое белье. Баня быстро выстывала. В последний раз мы окатили друг друга, натянули на себя горячие, несколько тесноватые рубахи (очевидно, стариковские) и, слегка пошатываясь, с туманом в голове, вышли наружу.
– Как будто заново родился! – заметил Маринов.
В доме нас ожидали с обедом. На жердях стола грудой лежали вареные утки и вяленые окуни. Мелкие щуки шипели на сковороде. Когда мы вошли, девушки молча подвинулись и освободили нам место в красном углу. Лукерья поставила на стол миску с дымящимся супом. Ели молча. Здешний этикет не позволяет отвлекать голодного гостя разговорами. Старик и юноша, наклонившись над столом, набивали рот. Девушки жеманничали: черпали помалу, ложку несли зачем-то выше головы, оттопыривая мизинец, и после каждого глотка вытирали рот.
Все казалось нам необычайно вкусным: и утки, и рыба, и наваристый, хотя и совсем несоленый суп, и особенно ягоды, которые подавались на десерт, – голубика, морошка и клюква.
– А не угостить ли нам хозяев? Где-то есть у нас бутылочка! – сказал довольный, раскрасневшийся Маринов.
Старик заметно оживился.
– Это добро и у нас найдется, – поддержал он.
Семен принес из погреба бутыль. На столе появились граненые стаканы из толстого стекла – зеленоватые и синие. Старик поставил их в ряд перед собой и принялся разливать спирт. Он делал это не торопясь и со вкусом: прицеливался, смотрел на свет, доливал, отливал, переливал. Наконец процедура была закончена.
– С прибытием! – сказал старик, опрокинул стакан и запил водой из чайника.
Девушки поломались, но выпили с удовольствием. Только Семен оскандалился: отхлебнул глоток и закашлялся.
– Что, Семушка, ай в горле першит? – с притворной заботливостью спросила насмешница Лукерья.
Парень бросил на нее яростный взгляд и отвернулся. Видно было, что он хочет казаться взрослым, говорит баском, подражает старику в словах и жестах, а бойкие девушки, которые были старше лет на пять – семь, нарочно обращаются с ним, как с маленьким.
– Не скучно жить здесь? – спросил я его.
– Да нет, почему? Места веселые – уток много, рыба, ягоды. Вечера длинные, вот беда! Если бы радио было, совсем хорошо. Я вот книгу купил: «Как самому сделать приемник». Но у нас в сельпо деталей нет. И питание нужно еще. А скажите, нельзя, скажем, от лампы…
Но девушки прервали его, завели песню. Лукерья пошла в пляс, подбоченясь и притопывая. Она вызывала меня выйти из-за стола. Обижать ее, отнекиваясь, не хотелось. Прервав разговор о радио, я сделал два – три коленца с приговором. Вероятно, плясал я прескверно. У меня все еще болела спина от шеста. Приседая, я охал, а потом никак не мог распрямиться. Но девушки были снисходительны: как только я сел на скамью, передо мной стала притопывать следующая, приглашая сплясать и с ней.
– Да будет вам, девки! – презрительно сказал Семен. – Одни переплясы на уме! Дайте слово сказать с человеком… Так насчет питания…
Маринов между тем не терял времени. Подсев к старику, он выспрашивал у него подробности об окрестных местах.
– У-у, камни есть! – говорил старик нараспев. – До войны ученые приезжали, тоже смотрели. Я сам не ходил, люди рассказывали. Бо-га-тые камни, а в них щели.
Непонятно было, что это за щели. Старик не сумел объяснить:
– Щели, стало быть, щели и есть.
Мне пришлось еще раз сплясать. Когда я вернулся, Маринов договаривался со стариком на завтрашний день.
