Читаем без скачивания Война красива и нежна - Андрей Дышев

Гуля сложила простыни, вытряхнула от перьев наволочку, свернула рулоном одеяло, матрац и отнесла все это комендантше общежития. Та поставила подпись в обходном листе и вздохнула:

– Гулька, как я тебе завидую!

– Я сама, Надюш, поверить не могу, что это всё…

Потом подмела пол в комнате, вымыла с мылом. Ничего после себя не оставлять. Ни пушинки, ни соринки, ни туманных следов дыхания, ни запаха «Красной Москвы», которые подарил ей Валерка. Будто и не было ее здесь вовсе.

Еще раз проверила тумбочку и полки над умывальником. Кажется, все. Перенесла сумку ближе к двери. Пошла в штаб за предписанием. Последний раз она пошла в штаб. Никогда больше она не будет ходить по этой неровной асфальтовой дорожке с чахлыми кустами по краям. Никогда больше не будет открывать эту скрипучую дверь на пружине… Каждым шагом она убирала назад, за спину, в прошлое фанерные модули с коридорами, кабинетами, палатами, с ранеными и больными, с бинтами, шприцами и зажимами, со знакомыми и незнакомыми людьми… Один шаг – и этот офицер со скуластым несимметричным лицом уже становится Прошлым. Еще один шаг – и последний раз хлопнула за спиной дверь штаба. Еще один – и этот уродливый фонтан с облупившейся краской никогда больше не встанет грязным корытом на ее пути.

В женском модуле уже произошла рокировка. Место Гули заняла какая-то вертихвостка из машбюро. Нагло раскатала на ее койке свой матрац, нагло заправила простыни, нагло взбила подушку и водрузила на подоконник дурацкий букет из бумажных подсолнухов. Потом вооружилась банкой с силикатным клеем и пришпандорила к стене журнальные вырезки с портретами Джо Дассена и Владимира Высоцкого. Села на койку, покачалась, скривила физиономию: «Скрипит слишком!»

Гуля не стала прощаться, взяла сумку и молча вышла. Прочь, прочь отсюда, из этого отвратительного модуля, провонявшего непутевым бабьем! Бегом, не оборачиваясь, не оглядываясь – вперед, только вперед!

У входа в казарму Герасимов прощался с ротой. Прежде чем выйти к бойцам, долго чистил зубы ядрено-мятным «Поморином», но запах перегара так и не удалось заглушить. Всю ночь он пил водку, отмечая с друзьями свой отъезд. Пропил все чеки и трофейные афошки. В голове гудело. Раскаленный асфальт качался под ногами.

– Командир!! – хрипел хмельной прапорщик Нефедов, в сотый раз обнимая Герасимова. – Ну как я тут буду без тебя?! Ну ты скажи мне, как я смогу без тебя?! Гад ты за то, что нас бросаешь… Как, блин, я тебя все-таки люблю!!

– Иди, проспись, – строго заметил Ступин, становясь между прапорщиком и Герасимовым.

Прискакал молодой офицер из строевого отдела, принес выписку из указа, орденскую книжку с подписью самого Горбачева и орден Красной Звезды.

– Начальник штаба велел вручить перед строем и в торжественной обстановке, – лепетал офицер, пряча документы и коробочку с орденом за спину, как делают дети.

– Да давай сюда, разберемся! – горланил Нефедов, обхватывая офицера своими длинными руками. – Не в первый раз… Думаешь, мы не знаем, как ордена положено вручать?

Офицер из строевого отдела только прибыл в Афган и потому в самом деле не знал как. Прапорщик, ломая пальцы офицеру, отобрал у него коробочку, вынул орден, свинтил закрутку и примерил орден к груди Герасимова.

– Чем дырку делать будем? – спросил Ступин.

– Все есть, Саня, не дрейфь… Но сначала положено обмыть… Абельдинов!! Мою личную банку сюда, быстро!

Сержант принес банку с самогоном. Разлили по кружкам. Орден тюкнулся об эмалированное донышко. Чокнулись.

– За тебя, Валера! За нашу шестую роту!

– За вас, ребята!

Герасимов вытащил орден зубами. Капли самогона блестели на его рубиновых лучах. Прапорщик порылся в карманах, вынул автоматный патрон и продырявил им китель рядом с первой Звездой.

– Во! Порядок! – говорил он, хлопая Герасимова по груди. – Дважды орденоносец!

Офицер из строевого отдела пил самогон мелкими глотками и морщился.

– Товарищ старший лейтенант, – сказал Абельдинов, глядя на дно кружки. – А давайте как-нибудь встретимся в Союзе, напьемся вдрызг и вспомним, как вместе на войну ходили, как высаживались на Панджшер…

– Встретимся, Абельдинов, – пообещал Герасимов и обнял сержанта.

– Черт подери, товарищ старший лейтенант… – сломавшимся голосом добавил сержант, отводя глаза. – Я вообще-то считаю себя мужиком нормальным, но… как бы сказать… в общем…

– Да ладно, поплачь, не стесняйся! – разрешил прапорщик Нефедов и положил руку сержанту на плечо. – С кем не бывает…

– Жалко, конечно, что вы уезжаете…

Герасимов пошел по кругу.

– До свидания, Черненко!

– До свидания, товарищ командир!

Герасимов обнялся с солдатом.

– Вы только обязательно напишите нам, когда приедете и устроитесь на новом месте. Хорошо?

– Напишу, Черненко.

– А правду говорят, что вы будете работать в обкоме комсомола?

– Правда, Черненко, правда…

– Давай, командир, держи! Ёпнем по второй, а потом и третий тост, – сказал Нефедов, протягивая Герасимову кружку.

– Прапорщик, иди спать! – процедил Ступин. – Ты уже на ногах не стоишь.

Из медсанбата приковыляли «замок» Гриша Максимов и Гнышов. Оба в синих пижамах. Один с костылем, у другого рука в гипсе.

– Давай, Курдюк, держись, – сказал Герасимов, обнимая механика-водителя.

– Счастливо вам, товарищ командир.

– Баклуха, а ты чего там за спинами прячешься? Иди сюда!

Пулеметчик смутился, порозовел, неуверенно шагнул, вытер руку о хэбэ и протянул ее Герасимову.

– Прощайте, товарищ старший лейтенант!

– Не «прощайте», а «до свидания»! – поправил Нефедов. – Мы все встречаемся в Союзе. Понятно, бойцы? Кому не понятно, зайти ко мне вечером в каптерку – я объясню доходчивей… Не грей кружку, Максимов! В медсанбате небось уже опух от спирта? А? Черненко, мать твою, где гитара? Давай свою коронную: «Я вернулся с Афгана, извините, что цел…» или как там ты поешь?.. Абельдинов, быстро утер слезы, что ты как на похоронах?

– Товарищ прапорщик, пошли бы вы на куй, – отворачиваясь, тихо попросил сержант.

Последний глоток самогона, последние объятия и рукопожатия, последний хлопок по плечу – и все это уже в прошлом, это уже история, которую хочется скорее забыть; это уже не люди, это оловянные солдатики, застывшие где-то внизу, между картонных коричневых гор и пластилиновых танков. Вперед, Герасимов, в Союз, к новой и счастливой жизни! Не оглядывайся, не задерживай взгляд на лицах своих бойцов, не пытайся их запомнить – тебе это ни к чему. Там, в Союзе, это ни к чему. Отмой самогоном мозги от памяти, проветри легкие, прополощи свежей кровью сердце и подставь встречному ветру лицо. И ничего не бери с собой. Ничего.

– Ты все взял? – спросила Гуля. – Вертолет через полчаса.

Они стояли на пороге кабинета, в последний раз оглядывая стол, на котором Гуля когда-то жарила кабачки; диван из составленных автомобильных сидений, на котором они когда-то спали; решетку на окне, которую можно легко поднять и выбраться наружу…

Герасимов почувствовал, как Гуля взяла его руку.

– А ты помнишь, как мы обмывали здесь твой первый орден? – спросила она.

– А как я ревновал тебя, когда ты ушла без меня на Новый год?

Да что ж это с ними! Они обернулись, они пытаются утащить с собой это мерзкое прошлое!

– Абельдинов, не надо нас провожать, – попросил Герасимов сержанта. – Вещей почти что никаких… Мы сами дойдем…

– Эх, товарищ командир, – едва смог произнести сержант, шумно втянул воздух носом и быстро пошел вон из казармы, свернул за угол, добежал до колючей проволоки, спрыгнул в канаву, повалился на сухой и твердый, как камень, бруствер. Лишь бы «сыны» не увидели такой позор. Он же дембель, у него такой же орден, как у Герасимова. Ему нельзя! Нельзя, Абельдинов!

– Надо идти, Гуля…

Она кивнула, но не шелохнулась.

– А помнишь… помнишь, как я пряталась в погребе, а в дверь ломился начпо…

– Помню.

Гуля вдруг закрыла лицо ладонями и расплакалась. Черт знает что творится! Им надо радоваться, захлебываться от счастья, потому что они улетают в Союз! Навсегда! На веки вечные! Им надо плясать, петь, снова пить самогон, который уже в горле стоит!

Герасимов с треском захлопнул дверь кабинета. Не оглядываться! Только вперед! Бегом отсюда, из этой страны, в которой поселилась война, разгоняющая по горам и пустыням трупный смрад. Вперед в Союз, где… где… В общем, где так здорово.

Они взяли сумки и быстро вышли из казармы. Смотрели под ноги, чтобы ни с кем больше не встречаться взглядами. Не отвечали на приветствия и вопросы проходящих мимо офицеров и женщин. Стиснуть зубы. Перетерпеть последние минуты пребывания в этом аду. Осталось совсем немного. Надо только забраться в пахнущую керосином утробу «Ми-6», сесть на лавочку у иллюминатора, взяться за руки, закрыть глаза и немного потерпеть.

Они пролезли под колючей проволокой, пошли по рифленому железу мимо горячих, только вернувшихся из боя «Ми-24». Обвислые лопасти пружинисто покачивались на слабом ветру. Под раскрытыми фонарями копались техники в песочных комбезах, солдаты подвозили бомбы, поднимали их домкратами к крыльям, насаживали на замки… Отвернуться, не смотреть! Только вперед, туда, где нет войны, где в магазинах продаются водка и докторская колбаса, где по улицам ездят троллейбусы и пищат на поворотах трамваи, где по вечерам в многоэтажных домах загораются окна и за красными, голубыми и желтыми шторами движутся тени, а в спальнях хрустят накрахмаленные подушки, скрипит намастиченный паркет и мелодично дзенькают вилочки и ножики…