— Да ничево, попробуйте.
Ну, действительно, не привышна ходить, ноги у ей опухли, замучилась.
— Хоть тово дороже плати, пешком не пойду.
— Нет, нет.
А потом проехали несколько станций, он опять: «Погода прекрасна, станция коротенька, пройдемса пешком».
А он депеши посылает своему отцу государю с каждой станции, и ответы получает, но ей не говорит.
Наконец доплелись до столичново города. Ваня говорит:
— У нас квартиры дороги, найдем у заставы.
— Ваня, ведь у меня есть два мильёна с собой.
— Это каки деньги, у нас все ужасно дорого: эти деньги надо на старость беречь, а теперь надо работы искать. Пошел он во дворец. Государь обрадовалса.
— Ну, што, Ваня, как дела?
Ваня рассказал.
— Зачем ты ей томишь? Объяснись ей, што ты царской сын.
— Нет, так надо, пусть не плюет на мою карточку. А теперь мне топор нужно достать.
— Да зачем тебе топор?
— Надо.
Дали ему топор и корету подали. Ваня в кореты проехал полдороги, с собой берет топор, сошел с кучера, идет домой; пришел кручинной, сел и топор в руках держит.
— Не мог ваканциї найти, так я уж нанелса дрова рубить.
— Ваня, да у нас деньги есть.
— Деньги надо беречь. У нас все дорого. Я и вам дело нашел: торговать горшками будете. Я вам купил десять тысяч горшков.
— Ваня, да вы забыли, каково я роду. Я и торговать не умею.
— Привыкнете, дело простое: там из парусинки сделана палаточка, девушка с вами будет, она будет продавать, вам денежки подавать, а вы будете в сумочку складывать, только и всево. Девушка вас проводит…
И действительно. На другой день по уходу ево через полчаса пришла девушка из дворцовых горничных, образованная и повела ее. Идут, а впереди казак, сзади казак, полиция конная. Она и говорит:
— Как у вас ходить не свободно.
Между тем это охрана для ей: знают, што царска невеста идет. Пришли в палаточку, там десять тысяч горшков, девушка продает, ей денежки подает. Вдруг… только земля дрожит, прокатил полк кавалериї. Тр… р… р…
Черепками не расторгуешьса: у нас все горшки купили по дешевой цены, надо домой итти.
Приходит домой, рассказывает хозяйки, как было.
— Естли бы вольны разбили, я бы подала прошение губернатору, но на щет императорской кавалериї не посмела.
— Да я вам тоже не советую, ничево не выйдет.
Ваня приходит, говорит:
— Слышал, слышал я о вашем нешшастьї. Я купил вам балаган, двенадцать самоваров и посуду; сбитнем торговать будете.
— Ваня, да што вы? Да ведь я каково роду? Я ведь непривышна.
— Ничево, девушка вам поможет.
На другой день опять пошла с ей девушка, привела в балаган: там самовары кипят, девушка сбитень наливает, торгует, ей денежки подавает.
Вдруг пришел полк солдат.
— Повзводно! Заходи взвод! Выпивай сбитню! Сбитню!
— Нету.
— А нету? Бей посуду, ломай самовары!
Чинно, благородно побили всю посуду.
— Чорт с їм с ломом, пойдем домой!
Приходят. Ваня уже там.
— Слышал, слышал о вашем нешшастьї. Ну, я вам другое занятие нашел. Во дворце ишшут прачку, непременно иностранку.
— Ваня, што вы? Да ты забыл, каково я роду?! Да я непривышна, я и не умею.
— Неужели? А я сдуру нахвалил вас. Ну, как-нибудь привыкните.
На другое утро пришел уже мушшина, прилично одетый, повел ей во дворец. Она идет и думат:
— Да, было время: из этого дворца прынц на мне сваталса, а я на ево партрет наплевала, а теперь мне приходитса на ево стирать.
Привели ей на белу кухню, посадили на диванчик отдыхать.
— Я, говорит, прачка, стирать пришла.
— Да, ничево, посидите, отдохните.
И отдыхала она полтора часа.
Наконец идет горнишна и несет манишку, воротничек и зарукавье на серебряном подносе: прынц просит выстирать.
Дали ей таз с теплой водой, мыло. Принелась она бедна стирать. Не умеет. Сама полокот перемокла, ну, што, действительно никовда…
— Позвольте, я, говорит, горнишна.
Сейчас это взела, перестирала, выгладила, на поднос сложила…
— Пожалуйста, несите.
— Вы стирали, вы и несите.
— Нет, прынц просил, штобы вы сами.
Пошла она бедна, боїтса этово прынца, так у ей ноги и подъежжают.
Одно думат: вот-вот в обморок меня бросит…
А Ваня уже тут лежит на диване, прикрыт шелковым летним одеялом и газетой закрылса. Голос изменил.
— Кто тут?
— Прачка.
— А, прачка.
И сто рублей ей на поднос положил.
Пришла она домой, Ваня уж там, доволен, што прынц сто рублей дал.
— Ну, вот и пошел живот на отворот!
К вечеру вдруг из дворца за нею: во дворце празник будет, пир. Велено всем приходить. Ваня ей и говорит:
— Вы, ваше императорско высочество, привыкли во дворцах бывать, а я никоhда не был, принесите мне грушу, да две конфеты.
— Ваня, да што ты! Как это можно?
— Ничево, все так делают; спустите незаметно в корман.
И приметал ей корман к платью на живу нитку. Приходит она во дворец. Думала, где-нибудь у стенки стоять будет — нет: ей на перво место сажают, напротив прынца.
Она взглянула.
— Ах, на Ваню как похож!
И не смела больше глядеть, только думат, как бы для Вани грушу да две конфеты унести. И спустила в корман незаметно.
Оркестр заиграл. И эх, пары вальса!
Министры подступили к прынцу.
— Што же вы не танцуете, ваше императорско высочесво?
— Пары нет. А впрочем, естли позволите…
И к ей. Ну, она повинуетса, бедна. Но это она умет.
Танцовать она умет, и їми любуютса.
А Ваня и оборвал ей корман: «Острамлю ешшо раз».
Груша и две конфеты покатились.
— Што это? Ах, как стыдно!
С ней удар. Она без чусв. Унесли без движения.
Дохтор билса два часа. Фрелины в ванны ей обмывали. Наконец очнулас. Спрашивает: «Што со мной было?» Ей уговорили, што ничево особенново, только дурно сделалось. Про грушу ни слова. А потом ейныи кустюм подвенечной ей же надевают и ротонду подают. И везут к собору или там к керке, естли в Неметчине было (не знаю, где) и объявляют, што прынц будет с ей венчаться. Она и ничево сказать не посмела, што Ваню любит.
Овенчали їх. Свадебной пир запоходил за полночь. Все веселы, молодой веселой, а молода кручинна, все думат, как она мужу скажет, што Ваню любит. Наконец, остались они наедине. Он и заговорит мяхко, своїм голосом. Она вглянула и падат на коленки:
— Ваня, душа моя, прости меня, што я на партрет твой наплевала.
— Прости ты меня, душа моя: я тебя и пешком ходить научил, и торговать заставил, и воровать научил!
И молода повеселела. А тут скоро и ейный отец император с приданным наехал.
Сказка привела всех в восхищение, а народу набиралось все больше и больше. Действовал «радиосарафан». Вся деревня уже знала, что сегодня придет пароход; ребята, которых вчера матери спустили купаться, а они «прокупались» целый день, насказали чудес про сказки. Слушок давно уж есть. Надо проверить — посмотреть отъезжающих да своим снести подорожники: проелись на берегу. Прибежала и Олександра с Андиги: принесла деду туесок масла да огромный клуб бечевки.
Дед взял на зуб, растрепал конец, посмотрел на свет и поблагодарил.
— Гожа.
И пришел в мягкое настроение.
— Олександр Ондреевич, вот видите и нашлась сказка, ну, ешшо!
— Нет, уж устал. Расскажу разве про большу неожиданность в море. Неожиданность больша, а быличка не велика. И Помор начал.
42. Неожиданность
Опривык ко всему. На Мурман стал ходить после рекрутсково набору. На шнеке. Видали эту посудину? В бурю только и спасаютса: рогозу намочишь салом и вывесят с бортов; волна подойдет, — от нево лава волну разбиват. Раз погода пала. «Михайла Ломоносова» видали? Так киль ево видно было, так ево катало.
Стретили мы норвецько судно и, шутя, поднели рыбу. «Купите, мол!» Вдруг пароход свисток дал, ход замедлил, мы подплыли. Капитан нам бутылку рома показыват. Мы ему рыбину подали, он нам рому. И разошлись. Я говорю: «Ребята, на море пить нельзя, на берегу выпьем». — «Знаем, што нельзя!» А тут случилась погода, а мы все пьяны, не утерпели. Заходить надо в становишше. Тут ешшо одна шнека стретилась. Они пошли карабельним, а мы бойным форватером. И грести — не гребем, и править — не правим.
Коршик без памети лежит. Бьет нас, материк на себя не принимает. С берега глядят:
— Люди пьяны, разобьет их сейчас!
— Эти уж потонут!
А тут выкинуло нас на берег и все сохранны.
У меня хмель сразу пробрало, а коршика водой отливали — все спал.
Махонька что-то надумала и потому, едва кончилась «Неожиданность», она начала.
