Она живет лишь для своего мужа, как его святыня, скрытая от всех. Никто не может взглянуть на нее.
Именно в таком положении и была Маргарит.
Это положение должно было внушать ей чувство зависти к вольной жизни Маро и, даже, к жизни старой Хатун, которая уже прожила свой век и стала негодной для жизни. Юность и дряхлость были свободны от гнета семьи.
Накануне нашей поездки я пошел в конюшню к помощнику Мхэ — Ато и велел хорошенько накормить лошадей, когда еще воздух свеж, могли выехать. Когда я вернулся в свою комнату там было уже темно. Но против обыкновения, ко мне в этот вечер Маро не пришла с лампой. К моему удивлению, на этот раз лампу принесла Маргарит. Вместе с ней, держась за полу ее платья, вошла и маленькая Салби — старшая дочь Асо. У девочки было такое испуганное лицо, и она так крепко держалась за полу матери, точно кто-то собирался у нее отнять ее мать. У Маргарит лицо было покрыто густой красной фатой, которая спереди спускалась до груди, а сзади покрывала всю ее спину. Не подымая фаты, она молча поклонилась мне и поставила лампу на стол. Мне показалось, что она не хочет уходить, она задержалась и, видимо, что-то хотела сказать мне. Она стала у дверей, а маленькая Салби стала перед ней. Мать толкнула дочь в бок. Девочка подняла к ней свои блестящие глаза и спросила:
— Что сказать?
Мать нагнулась и что-то шепнула дочери на ухо.
— Скажи, блатец, ведь и я бедная…
Салби смутилась. Она успела позабыть половину фразы матери. Мать снова толкнула ее в бок и снова шепнула ей, чуть слышно:
— Дура, не так!
Девочка-переводчица громко повторила слова матери, относившиеся к ней.
— Дула, не так!
Мать рассердилась на свою переводчицу и еще сильнее толкнула ее в бок. Салби покачнулась и чуть было не упала.
— А как? — с досадой спросила она.
— Чертовка, хоть бы сдохла ты! Скажи: «Братец, все отправляются на богомолье, а я одна должна остаться, разве я не бедная?».
Салби передала:
— Чертовка, хоть бы сдохла ты…
Мать снова толкнула ее, и девочка, заплакав, выбежала из комнаты.
— Сестрица, я понял в чем дело, — сказал я ей.
Она неподвижно и молча ожидала, что скажу я дальше.
— Ты тоже хотела бы поехать с Маро на богомолье, не так ли?
Она утвердительно кивнула головой.
— А почему же Асо тебя не отправляет?
Она повела плечами — мол, не знаю.
— А ты хотела бы, чтоб я попросил Асо?
Она поклонилась — мол очень буду благодарна.
В эту минуту вошла Маро. Лице ее выражало удивление.
— Ты что тут делаешь? — спросила она у Маргарит. Невестка указала на лампу — мол, лампу принесла. — Маргарит тоже хочет поехать с нами, — сказал я. — Пусть поедет, тем лучше. Но что скажет Асо?
— Я его попрошу.
Маро обрадовалась, подошла к Маргарит, подняла ее фату и сказала:
— Перед кем ты закрываешь свое лицо? Почему ты с Фархатом не говоришь? Разве можно сестре не разговаривать с братом? Фархат и мне, и тебе — брат.
Маргарит скоро опять покрыла лицо фатой, однако, я успел увидеть ее лицо. Оно походило на цветок не видевший солнца и увядший в тени.
Маро снова попыталась открыть ее лицо, но Маргарит что-то шепнула ей и выбежала из комнаты. Маро смеялась.
— Что она тебе шепнула? — спросил я.
— Она говорит — «Разве не грешно говорить, что Фархат тебе брат?»
— А почему же грешно?
— Потому что, когда парень и девица становятся названными братом и сестрой, то они…
— Не венчаются.
— Да. В нашем селе один парень с девицей целовались, когда венчались, и назвались братом и сестрой. Потом родители хотели их поженить, но они не поженились, сказав, что это грех, хотя еще до сих пор они любят друг друга.
— Но ведь когда венчаются, тоже целуют Евангелие и крест.
— Да, но тогда они не становятся братом и сестрой.
— А чем же становятся?..
— Разве сам не знаешь чем?..
— Знаю. Ты змея Маро. Ты открыла лицо Маргарит, и она вероятно рассердилась.
— Нет, она не рассердится. У Маргарит хорошее сердце. Она тебя очень любит. Когда мы поедем к богоматери, я заставлю ее заговорить с тобой. Станьте там с ней братом и сестрой! Тогда она будет говорить с тобой и не будет закрывать при тебе своего лица. Но теперь нельзя, порядок наш не таков, она стесняется.
— А когда ты станешь невестой — тоже закроешь лицо и не будешь разговаривать с людьми.
— А как же? На то и буду называться невестой!
— А как же ты укротишь свой соловьиный язык?
— Научусь. Ведь муж бьет ее, если жена показывает свое лицо чужому мужчине.
— Я не буду бить.
Маро засмеялась.
— А что скажут другие? Разве не скажут — «какая она бесстыдная невестка?»
Вошел Асо. Узнав, что мы утром рано выезжаем, он пришел с поля, чтоб сделать распоряжения по дому.
Хотя и с трудом, но мне, все же, удалось убедить Асо, чтоб он отпустил с нами и Маргарит. Но тут возникло другое затруднение. К нашей группе прибавилось еще два человека — Маргарит и маленькая Салби, которая узнав о том, что ее мать отправляется на богомолье, расплакалась и заставила нас включить в состав идущих и ее. А у нас были только три лошади и ослик. На ослика решено было нагрузить наш провиант и маленькую Салби. Для Хатун не было лошади. В селе нельзя было нанять лошадь, так как ни у кого в этом селе, кроме охотника, не было ни лошадей, ни ослов. Но Хатун сама вывела нас из затруднения, заявив, что она дала обет семь раз отправиться на поклон к богоматери пешком. Шесть раз она уже ходила, теперь хотела пойти в седьмой раз. Хотя и трудно было бы старухе целых три дня идти пешком, однако она не хотела отказаться от своего обета и уверяла, что сумеет пройти путь без особого труда. Мы все же обещали временами сажать ее на коня, чтоб дать ей передышку.
Маро и Маргарит долго спорили, кому из них сесть на коня Асо и кому на кобылу. Победа осталась, конечно, за Маро. Маргарит пришлось согласиться ехать на кобыле.
Маро была тщеславна. Она хотела появиться среди богомольцев на хорошем коне и показать себя ахбакским девушкам, как достойную дочь их «мира». О мужчинах она не думала, а хотела лишь возбудить зависть своих подруг.
«Мир» являлся главой
