Значит, надо потерять душу, чтобы спастись. Надо совершить смертный грех.
Ликторова отрава исправно творила свое дело, продолжая кипеть в сердце и растекаться по всем органам и членам. Иудина философия Ликтора уверенно одерживала верх над иррациональной простотой Евангелия.
Протодьякон претерпевал истинное оборотничество, его третью форму, о которой не говорилось ни в одном трактате.
В любом случае, его помыслы и намерения чисты.
Он сжег деревню из лучших побуждений. Лучшей участи для этих несчастных, нежели очищение огнем, нельзя было и придумать.
Из лучших же побуждений он намерен сделать и то, что задумал. Ибо, в противном случае, ему не выйти к отряду Ликтора, который вот-вот придет к мнению, что леса ему мало, что нет никакого смысла ограничиваться тайгой. И тогда волчье полчище рванет в Крошкино, а оттуда – в Бирюзово, потом – в Иркутск… и так далее.
Оно бы и ничего, но стая примется действовать по своему усмотрению, а это недопустимо!
Ясно, как день, что Ликтор в конечном счете натаскивал стаю для похода – хоть на того же Виссариона.
А что?! Вполне правдоподобная мысль. И вполне по Писанию: кто расставляет сеть, тот сам будет уловлен сетью.
Да черт с ним, с Виссарионом, Инквизитор заслужил и худшую долю. Но стая не ограничится Виссарионом. Под угрозу будет поставлена вся Секретная Православная Служба, а дальше…
В общем, протодьякон продолжал служить на благо Отечества.
Игла вошла в вену, Пантелеймон ввел ее, даже не глядя. Затем надавил на поршень и перегнал в себя весь раствор до последней капли.
Глава 20
Новое крещение
Ночь!
Теперь это была настоящая, живая ночь, а не мрачная неподвижная и беззвучная мгла. Истинная ночь, наполненная шорохами, ароматами, вздохами ветра, шелестом листвы, сиянием внезапно ожившей луны.
Луна засияла обновленным светом, который казался не отраженным, а ее собственным, насыщенным серебром.
Понеслись по небу рваные черные облака, игравшие друг с дружкой в догонялки и не успевавшие до выигрыша сохранить форму. Они любились друг с дружкой, они сливались – сочетались браком и тут же расставались, распадались…
Рассекая широкой грудью высокие травы, волк мчался по направлению к лесу. На шее у него ошейником натянулась тесьма, оберег-чучелко мотался из стороны в сторону.
Лес манил волка, казался ему родным домом.
Еще волк испытывал сильный голод.
Его пищей были демоны, которых в здешних местах было хоть пруд пруди. Ведьмы, русалки, лешие, кикиморы и просто привидения, злобные и каверзные духи – вот что могло насытить его.
Конечно, желанна была и обычная плоть. Хоть и не хлебом единым, но все-таки пластические материалы нужны – они пойдут на кости, мускулы, шерсть…
Годилась любая плоть – животная и человеческая.
Но людей здесь больше быть не могло, волк помнил об этом. Людей пожрал другой едок – ненасытное пламя.
Он не заметил, как очутился в глухой тайге, – не отследил людским умом, но бессознательно отметил волчьим нюхом. Отовсюду струились сигналы-позывные, и волк умел их различать, наделенный способностью улавливать чувства и мысли живой твари, будь то скотина или человек. Он впитывал птичье, оленье, медвежье, мышиное разумение, однако искал иного – волчьего, подобного своему.
И быстро нашел, уловил его, подобное слабому запаху, на который теперь безошибочно шел.
Где-то впереди были свои.
Не простые, обычные волки, а именно свои, ему под стать.
Отряд покойного Ликтора. Эмиссары Инквизиции, ушедшие в Благословленную Тьму.
Он лязгнул зубами: никакого человеческого рта!
Доза слишком большая, чтобы осталось время на промежуточные стадии превращения.
Стоп! Что-то справа.
Волк сделал стойку, замер с поднятой лапой, повел ушами. Да вот же оно, махонькое привиденьице, еще совсем дитя, клубится над ежевикой… Не видное обычному зрению, но вполне отчетливое для глаза вервольфа.
Со стороны могло показаться, что волк хапнул пустоту. Облачко же на деле забилось в его зубах, затрепетало. «Добрый выйдет волчонок», – подумал волк, разжимая челюсти и ощущая, как в жилах его разливается непривычное еще блаженство. Призрак безвольным трупиком покоился на земле и постепенно густел, обретая форму. Обозначился хрупкий пока еще скелет, который быстро обрастал мясом, и вот уже застучало живое – живое?! – сердце, побежали соки, капнула с мелких зубов первая слюна.
Волк не стал дожидаться, пока новоявленный волчонок оживет и встанет на ноги. Никуда он теперь не денется. Встанет и без него, и возьмет след, и вольется в стаю!
Он бросился вперед, все явственнее различая зов собратьев.
Собственно говоря, зова не было, никто его не призывал. Но о его приближении знали и на него реагировали. Реагировали с явной опаской, улавливая в новичке нечто необычное и грозное.
Могли бы и догадаться – ведь именно таким являлся им Ликтор, наверняка. Но они, естественно, сумели почуять, что это не Ликтор. Более того – им, скорее всего, было уже известно, что их вожак умер!
Волк приближался без страха – он был уверен, что любой бунт подавит в зародыше!
Так оно и вышло в действительности…
Когда он выбежал на заветную поляну, его там уже ждали: двенадцать крупных, матерых самцов. На деле их было, естественно, куда больше, но прочие рыскали в тайге, ища пропитания и обращая в вервольфов разнообразную зазевавшуюся нечисть. Очистка шла полным ходом, враги человечества истреблялись. По первому кличу вся эта несметная рать была готова оставить свой промысел и броситься на подмогу предводителям, которые остались встречать нового волка.
Остановившись на расстоянии прыжка, волк на секунду прикрыл глаза, считывая информацию. Итак, девять из двенадцати – бывшие люди, некогда направленные в тайгу под видом ученых и намертво посаженные на иглу. Трое – из бывшей нечисти. Двенадцать апостолов, и никаких иуд.
Хорошо, да он и не допустит иуды!
Волк ненадолго замешкался. Он поведет их, но куда?
Конечно, решать основную проблему! Сводить счеты – кое с кем… Но путь будет долгим, возникнет нужда в пропитании, да и потребность в постоянном пополнении рядов уже неистребима. Что ж – история не делается в белых перчатках.
Он отбросил сомнения и отважно взглянул апостолам в глаза, без труда выдержав ответные свирепые взгляды.
Он отметил полноту преображения, аналогичного своему собственному: в вервольфах не было и следа человеческого.
Ничего похожего на то, что некогда привелось увидеть Ляпе-Растяпе.
Состоялся диалог – беззвучный.
Все происходило на уровне обмена мыслями.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
