— Что вы там делали полезного для отечества? — спросил своих ратников Ливенцев.
Ратники фыркнули и закрутили головами, а унтер-офицер Старосила, человек бородатый, степенный, старше сорока лет, ответил, подумав:
— Ну, одним словом вам сказать, ваше благородие, ащеульничали!
— Как? Ащеульничали?.. Гм… Слово весьма малопонятное и требует объяснения, — сказал Ливенцев, пытаясь сам догадаться, что значит и это слово и сконфуженность ратников.
— Дома эти самые нехорошие тут поблизу, — пояснил Старосила. — И вот, одним словом…
— Какие нехорошие дома? Терпимости, что ли?
— Так точно!.. И вот, стало быть, по одной улице дома — к этим девкам матросня ходит, а на другой улице рядом — там для артиллерии девки…
— Хорошо, а вы были при чем? Для ополченцев, что ли, дома там отводились?
— Никак нет. Ополченцам пока нет такого положения.
Ратники прыснули.
— Не понимаю, что вы могли там делать! — сказал Ливенцев, испытующе глядя в бороду Старосилы.
— Мы, ваше благородие, вроде бы патрулями ходили, чтобы скандалу где не было, а также вредной драки. Через то это могло быть, что матросня, она, конечно… ей, одним словом, получше девки пришлись, а что касается артиллерии — той похуже.
— Ну?
— Ну, а всякому, ваше благородие, хотится, чтобы получше, вот черезо что артиллерия к матросне на улицу лезет, и начинается тут у них свалка на улице: артиллерия лезет, а матросня не дозволяет.
— А вы что должны были делать?
— А мы, вроде бы, должны их разводить, ваше благородие.
— Вот так раз-во-дя-щие!
Ратники хохотали кругом.
— Известно, на военной службе всего насмотришься, — кротко закончил Старосила.
— Хорошо, — сказал Ливенцев. — Вот вернемся в дружину, я подам командиру рапорт, что это за наряд такой и нельзя ли этот наряд на будущее время похерить… А теперь пока ложись, хлопцы, спать!
Но долго не спали ратники, а заливисто хохотали по углам; действительно, наряд был не совсем обыкновенный. И кто-то просил ротного сказочника Дудку рассказать сказку.
Дудка был очень толстогубый, молодой еще малый, угрюмого вида, так что предположить в нем сказочника никак не мог Ливенцев, и он начал, проворно шлепая губами, длинную, что было важно, сказку о трех Иванах: коровьем, кобыльем и овечьем, и каком-то Лиходее, который держит под замком на высоченном дубу красавицу. Эту красавицу и хотят освободить Иваны и взять себе в жены.
Сначала едет к Лиходею Иван Овечий, а Лиходей говорит:
— Ты приихав до мене биться, чи мириться?
Иван Овечий тому Лиходею ответ:
— Я приихав до тебе совсим не мириться, — хай ты сгоришь, а приихав я до тебе биться!
— Да как-ак вшкварит ему! — замахивается кулаком Дудка, а слушатели хохочут от удовольствия.
Лиходей оказался сильнее все-таки Ивана Овечьего и его одолел. Но пока они бились, вертелась тут же поблизости сорока. «Они бьются себе, они бьются, а сорока стрекочет-регочет…» И когда убил Лиходей Ивана Овечьего, сорока полетела за мертвой и живой водой. А Иван Коровий, не дождавшись Ивана Овечьего, поехал к Лиходею и натыкается на убитого, который «лежит себе ни мур-мур…».
Покуривая толстую кручонку и то и дело сплевывая на пол и затирая сапогом, Дудка рассказывал однообразно, но складно, как Лиходей убил и Ивана Коровьего и потом Ивана Кобыльего, но сорока оживила тем временем Ивана Овечьего, и только что управился Лиходей с Иваном Кобыльим, снова идет на него биться, а не мириться Иван Овечий, а потом — воскрешенный сорокой Иван Коровий, а там — Иван Кобылий… Конечно, Лиходею ничего не остается делать, как бежать от этих бессмертных и уступить им красавицу на дубу.
Как раз когда кончил свою сказку Дудка, пришла, также фыркающая от смеха, вторая смена, а с нею вместе неожиданно для Ливенцева пришел Демка. Оказалось, что он встретил эту смену недалеко от мельницы Ичаджика и кого-то узнал из ратников.
— А-а! Демка! Где же ты пропадал последнее время? — спросил Ливенцев. — Кажется, с неделю я тебя не видал.
— Я-то?.. Я в Балаклаве был, — пытался улыбнуться Демка, но улыбка ему вообще не удавалась.
— В Балаклаве? У кого же ты там был? У ротмистра Лихачева?
— Ага!.. В эскадроне.
— Ты что же думал, что эскадрон наш на своих лошадях скорее до фронта доскачет, чем мы пешие дойдем?
— Ага! Верхом ездить учился, — буркнул Демка.
— Гм… Засела в тебя эта скверная идея — охотиться за черепами немцев. Ах, Демка, Демка!
— А что же им — спустить это? — при электрической лампочке сверкнул раскосыми глазами Демка. — Никогда не спущу!
— Чего же ты именно не спустишь?
— Того!.. Как это они наших солдат пленных живыми в землю закапывают? Хорошо это? Спустить это можно?
— Откуда ты это знаешь?
— Знаю! Ребята в газетах читали!
— Может, это и выдумка: немцы — народ культурный.
— Выдумка! Пальцы нашим пленным отрезают, чтоб они больше стрелять не могли. А каких прямо в землю…
— А немецкие газеты про наших солдат то же самое пишут.
— Не-ет! Наши этого не сделают. Пускай не брешут!
— Давай с тобой лучше думать, что все это — одна брехня на человека, кто бы он ни был… И потом вот что, Демка… Ты ел что-нибудь сегодня? Может, это ты с голодухи такой свирепый?
— А то не ел? — подозрительно поглядел Демка.
— А что же ты так поздно по улицам ходишь?
— Да я ведь прямо из Балаклавы сюда.
— Тебя, что же, погнали оттуда?
— Ну да, «погнали»! Я сам ушел… Когда они на войну даже не собираются. А вам уж шинеля повыдавали.
— Шинеля и там будут получать не сегодня-завтра. Только там шинеля другого образца — с длинным раструбом… А домой тебе не хочется ехать?
— Чего я там забыл? — насупился Демка.
— Отца с матерью забыл… Семена Михайловича и Василису Никитичну.
Демка, услышав это, оглянулся кругом, ища глазами, кто мог тут сказать этому прапорщику, как зовут его отца и мать, но, не найдя такого, уставился, усиленно мигая, на Ливенцева.
— Думаешь, откуда я мог взять Семена Михайловича и Василису Никитичну? Добрые люди сказали… Нехорошо, брат Демка! Даже если ты и кровавым мстителем хочешь быть — не советую. Без тебя у нас в России народу хватит. Чего другого, а народу — сколько угодно… Ехал бы ты лучше к своим старикам, право.
— Они разве старики? Вот, значит, вы и не знаете! — повеселел Демка. — Вовсе они не старики еще.
— Чем же тебе они надоели? Бьют, что ли, тебя?
— Ну да! Еще чего! Бью-ут! — И Демка поглядел с вызовом.
— Я тоже слыхал о них, что люди они хорошие… И будто они о тебе беспокоятся, что ты здесь зря погибаешь. Что зря, то зря — это правда. Ехал бы ты лучше домой.
— Уж вы мне один раз это говорили… Домой! — презрительно протянул Демка и вдруг пошел проворно к двери.
— Куда ты? Заблудишься в темноте! Уж так и быть, — пришел, так ложись спать в нашей гостинице! — кричал ему Ливенцев, но он все-таки ушел.
А Старосила говорил Ливенцеву:
— Его, ваше благородие, теперь уж на путь не наставишь. Теперь отец-мать без него живи; этот малый погибший.
IV
Получен был приказ докупить для надобностей дружины к тем, какие стояли уже на конюшне, еще десятка четыре лошадей — обозных, ротных и ординарческих, и так как на покупку выдавались из полевого казначейства довольно большие деньги, то естественно, что это взволновало офицерский состав дружины.
Попасть в полковые ремонтеры издавна в русской армии считалось большой удачей жизни, хотя и требовало известного знания лошадиных статей и повадок коннозаводчиков и барышников. Теперь, после мобилизации лошадей, многое из трудностей этого дела было упрощено, а денежный соблазн остался тот же самый.
Поэтому все в дружине яростно стремились попасть в ремонтеры, а так как дружина сформирована была в Мариуполе, то всеми предлагалось ехать за лошадьми не куда-нибудь еще, а непременно в Мариуполь.
Командир дружины, Полетика, выслушивал всех довольно добродушно, потому что не имел привычки кого-нибудь слушать внимательно, а всегда думал о чем-нибудь своем или ни о чем не думал, но, наконец, сказал он с чувством:
— Красавцы, черт вас возьми! Ведь это — вопрос… как его называют… ну?
— Восточный? — подсказал было Ливенцев.
— Да не восточный, а… какой там, к черту, восточный!.. Одним словом, серьезный вопрос. И лучше, кажется, я уж поеду сам, да… А чтобы торговаться там крепче, то я возьму вот адвоката нашего, — кивнул он на Кароли.
— А лошадей кто будет выбирать? — живо отозвался Кароли. — Это дело тонкое — лошадь выбрать… Разве для этого фельдфебеля нестроевой роты, Ашлу, взять?
— Ашла-шашла… гм… Шашла… это что такое? — спросил его Полетика.
