похотью тех, кто в курительных комнатах рассказывает похабные истории своих амурных похождений… Другой параллели попросту не найти!
Да, войну было не остановить, как было не остановить и вконец захмелевшего бывшего сержант-майора. Он все говорил и говорил, даже не думая останавливаться! Вполне ожидаемо не скупясь на советы молодой чете, расходившейся во мнениях! Вино придало ему уверенности и храбрости!
На заднем плане полотна всех этих ужасов в ее разум пробивались обрывки мудрости… Но обрывки весьма странные… Они казались ей хорошей взбучкой! В соседнем зале чьи-то руки завели какую-то музыкальную механику, только добавив шума, которого и без того уже было немало.
Рас поднесет нам
Что девушку, что хлеб! —
затянул чей-то хриплый голос.
И пусть меня защекочут до смерти,
Лишь бы узнать, нельзя ли уйти,
Чтоб не остаться там навсегда…
Бывший сержант-майор дополнил ее сведения одной любопытной деталью, поведав, что, когда он уходил на войну, а делать это ему пришлось аж семь раз, его хозяюшка, миссис Коули, первые три дня и три ночи сначала распарывала, а потом зашивала обратно все простыни и наволочки в доме. По его мнению, чтобы хоть чем-то себя занять… В этих словах она, Сильвия Титженс, усмотрела для себя порицание, а может, и выговор… Ну что ж, он был совершенно прав! Человек из той же когорты, что отец Консетт, обладающий той же самой мудростью.
Гремел граммофон, добавляя собственную, хриплую нотку к какофонии, доносившейся с улицы сквозь грохот шести приглушенных орудийных залпов в саду… Когда они в очередной раз стихли, чтобы вскоре возобновиться опять, Сильвия поняла, что Коули давно произносит перед ней напутственную речь, увещевая ее не забывать о том, что накануне капитану выпала бессонная ночь.
В ее голове, лишенной любых мыслей о почтительности, всплыла фраза, которую герцогиня Мальборо написала в одном из своих писем королеве Анне. Перед этим она навестила генерала во время очередной военной кампании во Фландрии. «Милорд, – писала она, – трижды оказал мне честь, и каждый раз в сапогах!..» Такие высказывания она всегда запоминала… Надо будет опробовать его на сержант-майоре – и попробовать обязательно! – только чтобы увидеть, как у Титженса вытянется лицо, потому как Коули наверняка ничего не поймет… Но кому какое дело до того, поймет он или нет!.. Он и сам в своем подпитии ходил вокруг да около той же самой идеи…
В этот момент грохот достиг невероятного предела: даже завывание по соседству граммофона мощностью двести лошадиных сил или чего-то там еще и то превратилось лишь в легкое мерцание золотой нити, вплетенной в полотно однообразных звуков. Сильвия заорала, изрыгая проклятия, и сама удивилась, что такие знает. Потом ей пришлось заорать опять, перекрывая грохот: за эти проклятия она теперь несла ответственность не больше человека под наркозом, напрочь лишившегося собственной личности. Она ведь свою индивидуальность тоже потеряла, став одной из толпы!
Проснувшийся в своем кресле генерал окинул их злобным взглядом, будто они одни несли всю ответственность за этот гвалт. Тот вдруг стих. Воцарилась мертвая тишина! В самый последний момент о нем напомнили лишь отголосок запоздалого женского вопля да крик генерала: «Ради всего святого! Не заводите больше этот чертов граммофон!» В благословенной тишине после сиплого перелива гитарных струн зазвучал удивительный голос:
Даже не прах…
Хотя твой пепел…
Послышался шепот, песня смолкла, а когда голоса стихли, зазвучала опять:
Бледные руки,
Которые я так любил…
Генерал вскочил с кресла и ринулся в соседний зал… А когда возвратился, весь его облик выражал уныние.
– Какой-то чертов гражданский… Вроде как важная птица… Говорят, романист… Его я остановить не могу… – Потом помолчал и с отвращением добавил: – Там, в этом холле, полно молодых скотов и потаскух… И они танцуют!..
Что-то зажужжало, и мелодия действительно сменилась томными, несмолкаемыми звуками вальса…
– Танцуют в полной темноте! – добавил генерал, буквально раздувшись от отвращения. – А с минуты на минуту здесь могут появиться немцы… Если бы они только знали то, что известно мне!..
– А неплохо было бы сейчас опять увидеть синие мундиры с серебристыми пуговицами на достойных господах с отличной выправкой, правда?.. – бросила ему Сильвия.
– Лично я был бы этому только рад!.. – возопил генерал. – От этих меня уже тошнит… Они мне до смерти надоели…
Титженс продолжил прерванный разговор с Коули. О чем именно шла речь, Сильвия не слышала, но бывший сержант-майор в ответ опять бросился нудно развивать тему, которую, как думала она, они уже закрыли:
– Помню, как во время моей сержантской службы в Кветте я приказал одному парню по фамилии Херринг напоить лошадей, хотя он всячески отказывался, ссылаясь, что испытывает перед ними страх… Потом одна из них увлекла его за собой в реку, и
