Перефразировав лермонтовские строки «На острове том есть могила, / А в ней император зарыт» Маяковский написал:
Здесь кедр топором перетроган,Зарубки под корень коры,У корня, под кедром, дорога,А в ней — император зарыт.
Никаких примет, ни холмика, ни креста, ни надгробья. Вехи поставил поэт:
За Исетью, где шахты и кручи.За Исетью, где ветер свистел,приумолк исполкомовский кучери встал на девятой версте.«На всю Сибирь, на весь Уралметельная мура».
Запечатлел Маяковский и свою, может быть, единственную встречу с императорской семьей. Вот праздничная Москва, звон колоколов, нарядные дамы, шпалерами на Тверской рядовые, приставы, городовые.
И вижу — катится ландо,И в этой вот ландесидит военный молодойв холеной бороде.Перед ним, как чурки,четыре дочурки.
Нарочитая грубость «как чурки» уничтожается ласковым «дочурки». Вот этот штрих художника моментально осветил трагическую картину: их-то за что? Но в стихотворении, как и подобает революционному поэту, вывод-предупреждение буржуям:
Прельщают многих короны лучи.Пожал те, дворяне и шляхта.Корону можно у нас получить.Но только вместе с шахтой.
Остались «за кадром» две неопубликованные строфы. У поэта финал был иным:
Мы повернули истории бег.Старье навсегда провожайте.Коммунист и человекНе может быть кровожаден.
Словно тогда в жизни поэта произошло просветление, поворотный момент. Как некогда безапеляционно и категорично принял революцию, так перед роковым выстрелом в себя столь же категорично отверг то, чему служил двадцать лет. «Я не твой, снеговая уродина» — эту строку Маяковского цитирует Лев Аннинский. Разве в ней не слышен отзвук написанного в Свердловске стихотворения?
С 1920-х годов его верная подруга Лиля Брик и его самый близкий друг Ося Брик были секретными сотрудниками ВЧК. Можно ли поверить, что в течение 10 лет Маяковский даже не догадывался об этом?
А самым преданным другом Лили Брик после арестованного в 1925 году Александра Михайловича Краснощекова стал главный палач страны Яков Агранов.
О том, что произошло с Поэтом Революции, сказал еще Борис Пастернак:
Я знаю, ваш стих неподделен.Но как вас могло занестиПод своды таких богаделенНа вашем великом пути?!Этим сказано все.
К чести Есенина, его, шлявшегося по всем кабакам, трактирам и ночлежкам, никогда никаким ветром на его великом пути не заносило под своды литературных, правительственных и других богаделен. Он выиграл свою дуэль с Главным Поэтом Революции.
Лев Повицкий в воспоминаниях пишет: «Вражда к футуристам жила в нем (в Есенине — Авт.) до последних дней». Свое отношение к футуристам Есенин определил еще в статье «Ключи Марии» в 1918 году:
«Футуризм крикливо старался напечатлеть нам имена той нечисти (нечистоты), которая живет за задними углами наших жилищ, Он сгруппировал в своем сердце все отбросы чувств и разума и этот зловонный букет бросил, как «проходящий в ночи» в наше, с масличной ветвью ноевского голубя, окно искусства».
По мнению Есенина, футуризм содействовал становлению власти большевиков, укреплению их позиций и, следовательно, и на них, футуристах, лежит вина в гибели нашего отечества, в гибели нашего национального искусства.
В ответ Маяковский обронит:
Ну, Есенин,мужиковствующих свора.Смех!Коровою в перчатках лаечных.Раз послушаешь…Но это ведь из хора!Балалаечник!
По свидетельству Мануйлова, эти «стихи Маяковского казались Есенину самой большой обидой во всей жизни, и он не скрывал, что они его больно ранили».
К сожалению, личного, человеческого сближения Есенина с Маяковским не произошло ни в 1924, ни в 1925 году, хотя Асеев и другие отмечали эту тягу к содружеству. Об этом сочинил целую историю в мемуарах Николай Вержбицкий. Но факты — не досужий вымысел мемуариста.
Глава 6
Имажинизм и «клиштер идеологии»
В этой книге читатель наверняка обратит внимание на слово «ЧЕ-КА-ГО» — отнюдь не моим «изобретением». Придумали его остроумные, ироничные имажинисты. Те самые, кто заявил парадоксальное: «Поэт — самый страшный из палачей живого». «Развитое искусство, — по убеждению раннего Мариенгофа, — это совершенствование мастерства — формы и содержания. Это то же, что огранка булыжника, вставляемого в перстень, когда он засверкает всеми своими гранями».
В первые годы своего образования имажинизм смело и дерзко отстаивал свободное слово и отвергал навязываемую правительством идеологию. Своих воззрений теоретики имажинизма не скрывали, проповедовали их открыто и со свойственным им сарказмом.
Имажинисты в Москве, по словам В. Полонского, в «кафейный» период советской литературы были господствующим течением. «Когда большинство поэтов и поэтиков в СССР пошли прислуживаться писанием транспорантных стихов, декретовых басен и лозунгов для завертывания мыла, — имажинисты остались в стороне… С полнейшим и открытым отрицанием относились имажинисты и к «пролетаризации» литературы, к приданию ей классового характера» — писал в марте 1924 года в парижской газете «Последние новости» М. Осоргин.
Вот несколько выдержек, характеризующих позицию имажинистов по отношению к искусству и идеологии.
«Рассматривание поэзии с точки зрения идеологии — пролетарской, крестьянской или буржуазной — столь же нелепо, как определять расстояние при помощи фунтов».
«Не напоминают ли пролетарствующий «ЛЕФ» и литературные октябристы из «На посту» потемкинские деревни?»
«То, что нынче называется пролетарским искусством, это бранный термин, это прикрытие модной вывеской плохого товара. В «пролетарские поэты» идут бездарники вроде Ясинского или Князева или недоучки вроде Семена Родова. Всякий рабочий, становящийся поэтом — профессионалом, немедленно фатально порывает со своей средой и зачастую понимает ее хуже, чем «буржуазный» поэт».
«Шарлатаны от искусства, этакие критики, как Коган и Фриче, хилое, простуженное на сквозняках упадочности искусство, пытаются врачевать клиштером, (…) как врачевал Арлекино сухой кашель Панталоне, на что больной мудро возражал: «Кашель-то у меня спереди, а не сзади происходит (…) Искусство болело формой, а к нему лезли с клиштером идеологии».
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
