Читаем без скачивания Сыч – птица ночная - Лев Пучков

— …дорылся, значит, до кабеля, не понял, что это за штука, перерубил его и замкнул ненароком на трубу отопления. А в это время как раз в том психдоме какой-то семинар проходил, врачей — куча. И они, натуральным образом, вышли на переменку и жопами по батареям расселись в вестибюле. Представляешь? Восемнадцать покойников! А ему — хоть бы хны…

О чем это она? Профессор удумал совершить подкоп из дурдома и наткнулся на высоковольтный кабель? Нет, это не случайно. Этого вредоносного шизоида нам натовцы злобные послали. Решили изнутри надругаться над страной, замордовать великую державу идиотами. Точно! А я-то, недалекий, все не мог никак додуматься: отчего это у нас в последнее время дураков стало немерено?! Вот оно!

Это ЦРУ — однозначно. Широкомасштабная и хорошо организованная идеологическая диверсия.

Однако вернемся к нашим переживаниям. Татьяна додрала-таки сено и теперь спускается вниз. Наступает время «Ч» — так называемый тактический апогей. Военным про «Ч» понятно, а кто не в курсе, я процитирую своего бывшего преподавателя полковника Федина: «… время «Ч», засранцы, это такой момент, когда яйца вашего солдата, идущего в атаку, зависнут над траншеей противника…»

Исчерпывающе? Так вот — время «Ч» наступает. Если я правильно рассчитал и имеет место тривиальная женская провокация, тогда не особенно важно, что я слаб, а объект вожделения прекрасно развит физически. Если объект крепко обнимет да с готовностью прильнет, то все получится. А если нет?!

Я нервно сглотнул, наблюдая, как Татьянина попа под белыми трусиками медленно спускается вниз и постепенно исчезает под запретительной гранью халата. Отступать поздно. Мы одни — более в усадьбе нет никого, кто мог бы помешать. Мальчишки с утра укатили за мясом. Сашко — старшой, дежурит сегодня в наряде: настоящий казак, даром что несовершеннолетний. Ночью чечены пытались угнать одну из станичных отар, да напоролись на растяжки, заботливо установленные казаками в разных местах на случай непредвиденных перемещений ворога. Шуму было — пером не описать! Обнаруженных на месте преступления абреков, как и полагается, добили и свезли на казачий берег Терека. Оставшихся целыми овец отогнали обратно, а наряд отправили собирать мясо. Серьга увязался со старшим — то ли скучно пацану дома сидеть, то ли мать подсказала, с определенным умыслом. Да, скорее всего мать. Ай да Татьяна! Какая многоплановая интрига — куда там куртизанкам мадридского и французского дворов вместе взятых…

Итак, отступать некуда — действовать надо. Встать, солдат! Встал. Четыре шага к лестнице — шагом марш! Сделал — подковылял на полусогнутых. Застыл, как в засаде, дыхание затаил. А вдруг оттолкнет? Если опустить вариант с провокацией, то попытка моя будет выглядеть весьма убого. Этакий слабосильный похотливый проказник — цап дрожащей ручонкой потненькой за пышную грудь, а ему по роже — на! И с копыт долой, на пол. Стыдно будет — просто ужас какой-то! Хотя, если объективно разобраться, стыдиться особенно-то и нечего. Мы с ней уже довольно близкие люди, чуть ли не как родные. Она меня три раза в бане парила, пока сам не в состоянии был перемещаться. А в первый раз это происходило вообще при весьма пикантных обстоятельствах — я рассказывал. Парила, кстати, не абы как, безучастно, а с интересом рассматривала. Мне показалось, что Татьяна осталась довольна результатами придирчивого осмотра, хотя, насколько я понимаю толк в такого рода явлениях, после богатыря мужа моя скромная персона не должна была вызвать у нее особого энтузиазма.

— Ой!

Вот оно, время «Ч». Татьяна ступает на пол, я обхватываю ее за талию и пытаюсь привлечь к себе. Естественный возглас, в котором легко угадывается радостное удивление. Нет, не будут меня отталкивать! Сердце, разогнавшись до предельной скорости, молотит изнутри о грудную клетку — сейчас выскочит наружу. «Вот оно!» — восторженно орет кто-то внутри хриплым от вожделения голосом. Татьяна становится на землю, поворачивается ко мне лицом, нечаянно прижавшись тревожно колыхнувшимися увесистыми полушариями к моей груди.

— Ты чего это? А? — прерывистым шепотом спрашивает она, замирая в моих объятиях и не предпринимая никаких попыток освободиться. — Ты чего?

— Я тебя люблю, — бормочу я, крепко обнимая казачку и валя ее на кучу свеженадерганного сена. — Я без тебя жить не могу…

— Да ты совсем ошалел, беспутный! — горячо выдыхает Татьяна, осторожно удерживая меня за плечи — то ли отстранить желая, то ли, наоборот, привлечь к себе — непонятно. — Чего творишь-то? Больной ведь еще!

— Люблю тебя, люблю… — самозабвенно лопочу я, уткнувшись носом в ложбинку меж полновесных полушарий, виднеющуюся сквозь самовольно распахнувшийся ворот халатика. Вдыхаю пряный аромат разгоряченного женского тела, смешивающийся с запахом сена, и чувствую, что пьянею от этого коктейля. — Женюсь на тебе… Ты для меня лучше всех… — восторженно хриплю я, а ручки пакостные между тем уже стащили мое трико с каменно напрягшихся ягодиц и упорхнули под полы халатика, стягивая-скатывая вниз по бедрам налитым тугую резинку пресловутых трусиков, давших старт всему этому безобразию.

— Ой! — заполошно всхлипывает Татьяна, непроизвольно напрягая бедра — ощутила своим разоруженным естеством присутствие моего весьма своевременно воспрянувшего фрагмента: не подвел-таки, старый доходяга! — Да что ж ты делаешь, а? Прекрати сейчас же — мальчишки могут увидеть!

Нет, это совсем несерьезная отговорка. Мальчишки вернутся только к вечеру, и ты прекрасно об этом знаешь. Нет причин, милая, которые могли бы не позволить нам сделать это.

— Мальчишки могут прийти… Ай!!! — А все — поздно. Трусики рвать я не стал — силы экономить надобно, — но стянул окончательно. Пристроился меж податливо распахнувшихся бедер, в три приема запустил свой фрагмент гостевать в заждавшееся лоно и, счастливо взвыв, на пониженной скорости пошлепал трусцой в рай, ощущая, как навстречу мне приемисто и вместе с тем бережно вскидывает тазом Татьяна, как беззастенчиво вскрикивает она, радуясь каждой клеточкой здорового женского организма, стосковавшегося по мужику…

Последующие несколько дней мы пребывали на положении нелегалов. Спустя полчаса после того, как семья укладывалась спать, я крался в комнату Татьяны, аки тать в нощи, вторгался тихонько в женскую обитель и вялотекуще имитировал там радостное буйство своим хилым организмом — минут десять, в лучшем случае пятнадцать. На большее пока что сил не хватало. Затем обнимал свою ненаглядную, зарывался носом меж благодатных молочных холмов и, растворившись без остатка в любвеобильном потоке казачкиной первобытной энергетики, сладко засыпал до первых лучей рассвета. И снилось мне, что я беспомощный беби, усосавший три подряд положенные дозы молока и покоящийся на сильной груди молодой кормящей мамы. А с первыми лучами рассвета мне приходилось скрепя сердце выныривать из этого пленительного морока и красться в свою комнату: наступало утро, Татьяна шла будить мальчишек, и начинались нескончаемые хозяйственные хлопоты, которыми полны будни сельской женщины.

Постепенно я начал поправляться. Случилось так, что этот процесс стал весьма ощущаемым именно после того момента, как я вкусил близости с Татьяной. А поскольку ваш покорный слуга, как и каждое покрытое душевной коростой дитя войны, внутренне сентиментален и раним, я ничтоже сумняшеся отнес сей факт на Татьянин счет и начисто исключил из этой стандартной схемы очередного этапа абстиненции сомнительные прогнозы не внушающего доверия коновала Бурлакова. При чем здесь коновал? Я почувствовал вдруг какое-то особое счастливое внутреннее состояние реконструкции. Как будто пышущая здоровьем казачка щедро отдала мне частицу своей жизненной силы, которая начала на свой лад перестраивать мой организм в сугубо позитивном плане.

Не желая пребывать на положении бесполезного балласта, я по мере сил старался помогать по хозяйству. Вот тут мне пришлось туговато. Сельский быт, видите ли, имеет свою специфику, и выходцу из «каменных джунглей» (выражение, принадлежащее начитанной Татьяне) довольно сложно приспособиться к его особенностям, которые сельчанами впитываются с молоком матери и являются непреложной составной частью их существования. К примеру, такие простейшие по технологической насыщенности процедуры, как чистка поросячьей стайки и приготовление скотского варева, на первых порах повергали меня в состояние прострации. Мне бы пулемет починить или фугас установить — на худой конец, пристрелить кого из засады. А тут — стайку чистить!

Заботливая Татьяна, исключительно из добрых побуждений, попыталась облегчить мою участь и поручила детям взять надо мной шефство. Они взяли. Однако то ли в силу педагогической запущенности казачат, то ли ввиду крайней сельхозневежественности вашего покорного слуги это самое шефство еще более усугубило мое и без того нелегкое положение.